одействия социальному злу — рабству.
Как можно заметить, всех четырех писателей-романтиков сближает активное неприятие капиталистического прогресса, закрепляющего противоположность бедности и роскоши, возвышение одних за счет других. Мелвилл, Торо, Готорн, а также Купер (в цикле романов о Кожаном Чулке) стремятся противопоставить существующим антигуманным отношениям не столько конкретную общественную форму или организацию, сколько нравственно-этический идеал, систему духовных ценностей, в основе которых лежат принципы свободы личности, равноправия людей, их материального и духовного процветания.
Не остался глухим к спорам о социальном преобразовании мира и уже упоминавшийся Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882), философ, эссеист, один из лидеров трансцендентализма, сыгравший выдающуюся роль в культурной жизни Америки. Страстный почитатель Платона, он словно бы бежал от реального, практического мира, уносясь в сферы чистых философских спекуляций. Современники огорчали его своей приземленностью, увлеченностью сиюминутными заботами; как гуманист, он ратовал за духовное возрождение человека, ибо верил в равенство людей, в их общую духовную природу. Его не покидало горькое сознание, что человек в современном мире, в котором господствует дух практицизма, деградировал, превратился в «машину, добывающую деньги», в «придаток к имуществу» (статья «Американский ученый»). Он чувствовал, что в воздухе носятся новые идеи, а в обществе зреют надежды на лучший порядок вещей. Как и для молодого Уитмена, Америка была для Эмерсона «страной будущего, страной начинаний, проектов, планов, ожиданий».
Вместе с тем, будучи лично знаком с многими реформаторами, он с неодобрением воспринимал их проекты: утопические колонии оказались не только искусственными, доказавшими свою неэффективность созданиями (здесь он был близок к взглядам Уитмена); они представлялись ему попытками навязать людям некую новую форму регламентации и «узды» (здесь он солидаризировался с точкой зрения Торо). Эмерсон не был намерен «перебираться из нынешней тюрьмы в другую, более обширную». В этом сказались индивидуализм Эмерсона, неодобрение им коллективных действий и усилий. Но вместе с тем гуманист и аболиционист Эмерсон воздавал должное личному благородству первых социалистов, величию их целей. В статье «Богатство» Эмерсон роняет многозначительное замечание о том, что социализм «сослужил добрую службу», поскольку показал возможность для всех людей «пользоваться плодами наук и искусств»{37}. В статье «Молодой американец» есть слова о «благодетельном социализме»: Эмерсон называет его «добрым признаком», значительнейшим идейным движением 1840-х годов. Свидетельством новых веяний было для Эмерсона и появление утопических коммун в Америке. Но, оставаясь на идеалистических позициях, Эмерсон делал акцент на духовном освобождении личности, на моральном возрождении американцев в рамках сохранившихся неизменными социально-экономических отношений.
Романтики оказали решительное воздействие на весь последующий путь американской литературы. В ней получили дальнейшее развитие такие излюбленные ими мотивы, как неприятие капиталистической цивилизации, бунт одинокой личности против сковывающих норм частнособственнического общества, поиски различных форм внебуржуазного существования. Сама поэтика романтизма обогащала словесное искусство нового, XX в. У Хемингуэя и Фолкнера, Томаса Вулфа и Фицджералда, Апдайка и Сэлинджера, конечно же очень разных художников, многие излюбленные романтиками приемы и формы получили творческое преломление: здесь ирония и гротеск, символика и аллегория, культ природы и пронизывающее повествование субъективное, лирическое начало. Все это способствовало формированию идейно-стилевого течения, которое можно условно назвать романтической разновидностью реализма; другое, контрастное к нему течение, — социологическая разновидность реализма — с особой наглядностью представлено творчеством Синклера Льюиса, Дос Пассоса, Эптона Синклера.
Судьба романтического наследия убеждает в преемственности традиций, нерасторжимой связи времен. Так, прочные нити протянулись от Эмерсона к Уитмену. Его поэзию «конкордский мудрец» назвал «самым самобытным из всего, что доселе создавала Америка»,
2. ПЕВЕЦ СОЛИДАРНОСТИ
В 1855 г. в Нью-Йорке появилась необычная книга: тоненький сборник стихов, отпечатанный на грубой бумаге. Имя автора отсутствовало на титульном листе, а называлась книга «Листья травы». Странное на первый взгляд производили впечатление и стихи: лишенные заголовков, без рифм, они больше походили на прозу. Тут же воспроизводился портрет автора — молодого человека с открытым лицом, в шляпе и белой рубашке. У него была какая-то ординарная, даже типическая внешность — средний, рядовой американец.
Книгу встретили дружной бранью и издевательствами. Ее расценили как вызов хорошему тону и благопристойности. Эмерсон был в числе немногих, кто почувствовал ее революционный, пророческий смысл. Настоящее признание пришло к Уолту Уитмену уже на склоне лет, после того как за океаном (судьба, характерная для американских писателей XIX в., вспомним Купера, Эдгара По, Мелвилла) им увлеченно зачитывались.
Сегодня автор «Листьев травы» — классик, признанный и неоспоримый. Его изучают, почти канонизируют, на родине о нем накоплена богатейшая критическая литература. И все же одна проблема, существенно важная для понимания природы его творчества, мало освещается американскими уитменоведами: это отношение великого поэта к социалистическим идеям своего времени.
В 1840-е годы, когда в США ширилось движение фурьеристов, Уолт Уитмен был молодым журналистом, сотрудником «Бруклин игл». Он не мог, конечно, не знать об утопическом социализме, но к методам фурьеристов относится с недоверием, считая их эфемерными и непрактичными; он говорил, что фурьеристы «лучше проповедуют высшую доктрину человеческого равенства, нежели реализуют ее на практике»{38}. Позднее, в 50–70-е годы, Уитмен фактически прошел мимо получившего распространение в США марксизма{39}. Сложным было его отношение к рабочему движению. Выходец из трудовой среды, Уитмен не мог не принять близко к сердцу надежды и чаяния тружеников. Ощущал он и ту силу, которую несут с собой пролетарии и фермеры, о чем говорит его ранняя статья «Американские рабочие против рабства» (1847). Сочувствуя трудящимся и их целям, поэт высказывался отрицательно по отношению к революционному насилию, будь то стачки или создание профсоюзов. Видимо, свою антипатию к буржуазному политиканству он распространял и на деятельность рабочих организаций.
Из его бесед с другом и душеприказчиком социалистом Горэсом Траубелом явствовало, что, не одобряя социалистической доктрины классовой борьбы, Уитмен вместе с тем солидарен с высшими, конечными идеалами социалистов. «Я внутренне убежден, — говорил он, — что социализм — это следующий этап, который нас ожидает. Иногда он меня отпугивает, и в то же время он кажется мне нашей единственной надеждой». Отметая упреки в известной ограниченности своих воззрений, Уитмен неизменно называл себя радикалом: «…изымите радикализм из «Листьев травы», и вы думаете, в них останется что-либо стоющее?»{40} Свою гуманистическую программу, устремленную к всечеловеческому, бесклассовому, гармоническому обществу, Уитмен считал более широкой, чем конкретные программы отдельных партий и сект{41}.
Ему, поэту, был особенно близок английский социалист Уильям Моррис (1834–1896), автор знаменитого романа «Вести ниоткуда» с его социалистическим идеалом человека гармонического, освободившегося от порабощающей власти вещей, познавшего радость свободного труда на лоне природы. «Разве все мы в конце концов не социалисты?» — говорил как-то Уитмен Траубелу. Называя себя порой «социалистом», Уитмен имел в виду, конечно, не приверженность к конкретной политической партии и ее программе; это понятие отождествлялось у него с верой в светлое будущее, с тем чувством братской любви ко всем людям мира, которые отличали его миросозерцание.
Впрочем, Уитмен не был теоретиком, политиком и экономистом; его жизненная философия отчетливей всего присутствует в его стихах. А как поэт он тяготел к общечеловеческому, «космическому»; в этом состоял внутренний пафос его творчества. Самый могучий поэтический голос аболиционистской эпохи, Уитмен дал в «Листьях травы» художественное выражение чаяниям, надеждам, а отчасти и иллюзиям широких трудовых масс, которые в канун войны Севера и Юга верили в близкое торжество демократии, в реализацию высоких принципов Декларации независимости и Билля о правах.
Да, Уитмен — певец «американской мечты» как веры в воплощение демократического идеала. Но его «Листья травы», если оценивать их исторически, как провидение будущего, утверждают те нравственно-этические и общественные нормы, которые, мы знаем, достижимы лишь за пределами буржуазного мира. Прав советский исследователь А. Старцев, подчеркивающий, что, «втискивая свой идеал в исторические рамки развития буржуазной демократии» в США, Уитмен его обескрыливал и что в своем стремлении к общественному идеалу поэт в сущности «апеллирует к иному, бесклассовому обществу, к социалистическому порядку»{42}. «Огромной пророческой фигурой при входе в новый мир» называет его Луначарский{43}.
Как гуманист Уитмен не принимал господствующую философию индивидуализма с ее культом борьбы за существование, во имя успеха, возвышения одних за счет других. Не принимал, хотя проскальзывают в его стихах и полемически заостренное самовозвеличивание, и эгоцентрические крайности. Его «Листья травы» — это прежде всего апофеоз счастливого труда многих людей, гимн в честь раскрепощенной личности, сливающейся с природой и становящейся ее хозяином. Стихи Уитмена устремлены к будущему, которое окутано у него романтической поэтической дымкой.