счастливым восторгом и братской любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и, улыбаясь, разошлись…»{48}
Конечно, как уже говорилось, автору «Листьев травы» было свойственно порой индивидуалистическое «ячество». «Я славлю себя и воспеваю себя», — восклицал он в одном из стихотворений. «Я божество и внутри и снаружи», — читаем мы совсем уж, казалось, нескромные строки. И одновременно, словно бы опровергая себя, Уитмен слагал поэтические апофеозы массам, миллионам людей, соединенным в братском порыве. Американские уитменоведы склонны видеть в этом неразрешимое противоречие. Но гиперболическое самоутверждение, культ личности во всех ее духовных и плотских проявлениях, отражали веру Уитмена в то, что идеальная демократия даст невиданный простор человеку. Лирический герой поэта, на наш взгляд, обретал свою силу, осознавал свою значимость и достоинство не в индивидуалистическом противостоянии себе подобным, а через причастность к судьбе других людей и растворенность в их делах и боли. Как поэт Уитмен стихийно провидел ту гармонию личного и коллективного, индивидуального и общего, которая станет моральной нормой человеческих отношений в социалистическом мире.
Маяковский, которого в пору молодости привлекали гиперболиэм и эксцентризм стилистики Уитмена, был прежде всего близок к автору «Листьев травы» своим пафосом коллективизма. И в то же время поэтическое мышление Маяковского, певца социалистической революции, лишено надклассово-гуманистических черт, его коллективизм носит отчетливо революционный, классовый характер. «Я счастлив, что я этой силы частица», — восклицает поэт» «причащаясь» к «великому чувству по имени класс». Там, где у Уитмена — «всеядная» сопричастность ко всем без исключения людям, у Маяковского — обретающая пролетарско-интернационалистский характер мечта о том, «чтоб вся на первый крик «товарищ» оборачивалась земля».
Новаторское содержание и поэтика Уитмена, его пророческие прорывы в будущее, «космизм», обращенность Ко всем народам земли и едва ли не ко всему мирозданию, черты, недопонятые и недооцененные в полной мере его современниками, как раз и определили могучую силу его воздействия на поэзию XX в., когда космическое мироощущение становится не романтической грезой, а реальностью. Уитмен, как уже говорилось, — предтеча многих поэтов нашего столетия; в этом еще предстоит разобраться исследователям. Он стал для многих примеров художника-новатора, стимулируя тот процесс бурно-го обновления поэтических форм, который охватил европейскую и американскую поэзию на переломе двух столетий — и Верхарна, и французских символистов, и латиноамериканских поэтов во главе с Рубеном Дарио, и зачинателей американского «поэтического ренессанса».
Уитмен воспринимался как поэт революционный, не только потому, что бросал вызов традиционной поэтике, но и потому, что его стихи несли могучий заряд бунтарства. Поэтому он давал и продолжает давать мощные импульсы передовой, левой американской поэзии XX в.: они ощутимы и у ранних социалистических поэтов 900-х годов, в том числе у поэтов, связанные организацией Индустриальные рабочие мира (ИРМ), и в неоконченной поэме Джона Рида «Америка 1918». К образу Уитмена обращались поэты и публицисты из малоизвестного, по интересного радикального журнала «Севен артс» (1916–1917), яркого выразителя антимилитаристских настроений в США в пору первой мировой войны. Горячим поклонником Уитмена был критик социалистических убеждений Рэндольф Борн (о котором пойдет речь в специальном разделе книги). Желанным автором на страницах прогрессивного журнала «Мэссис» (1911–1917) был Горэс Траубел, социалист, биограф и друг Уитмена; он словно бы передавал эстафету его идей новому поколению американских писателей левых убеждений. Знаменитый рабочий лидер Элла Рив Блур (1862–1940), большая поклонница поэта, видевшая его в детстве в Кемдене, вспоминает: «Мое самое любимое стихотворение Уитмена — «Таинственный трубач» — всегда казалось мне пророчеством о наступлении нового мира, о котором столь многие из нас всегда мечтали, для которого работали и который стал реальностью вместе с победой русской революции»{49}.
Уитмеповская тема солидарности сильно прозвучала и в «Новой песне» Ленгстона Хьюза, и в ставшем хрестоматийным стихотворение Арчибальда Маклиша «Слово к тем, кто говорит товарищ», и особенно в пронизанной духом пролетарского интернационализма поэзии Майкла Голда. С особой отчетливостью действенность уитменовской традиции видна в творчестве Карла Сэндберга. Два имени, Уитмен и Маяковский, как свидетельствует Джозеф Норт, поистине витали над поэзией «красных тридцатых». Здесь связь времен особенно ясно ощутима.
В уитменовском ключе пишет прогрессивный поэт Фред Филд, автор сборника «Предтечи». Ему близка широкая гуманистическая интонация автора «Листьев травы». Он посвящает одно из стихотворений Горэсу Траубелу, кумиру своей юности. В то же время светлый, оптимистический пафос поэзии Филда, вера в грядущее братство людей основаны на убеждении в неизбежном торжестве того исторического пути, начало которому положил Октябрь.
И сегодня традиция Уитмена не иссякла в Америке, об этом говорит творчество замечательного прогрессивного поэта Уолтера Лоуэнфелса (о нем пойдет речь ниже), которому не только близка поэтика Уитмена, его широкая ораторская интонация, но, и это главное, его мироощущение, оптимистические, коллективистские, интернационалистские черты «доброго седого поэта».
Знаменательно, что именно социалистическая устремленность Уитмена была тем первостепенным идейным факторов который определил успех его поэзии в нашей стране. С интересом принятый в России в конце XIX в. Тургеневым и Толстым, а позднее поэтами-символистами (прежде всего Бальмонтом), Уитмен обрел исключительную популярность в первые годы после Октябрьской революции. Тот стихийный порыв к социалистическому завтра, к грядущему братству всех людей, пронизывающий «Листья травы», оказался удивительно созвучным настроениям тех, кто воочию увидел рождение нового мира. Некоторые стихи Уитмена, такие, как «Европа», переделывались в духе революционных событий и инсценировались; одна из таких инсценировок с успехом шла на сцене Дворца пролетарской культуры в Петрограде. О сильном впечатлении, которое произвели на него тогда «огненные бунтарские песни» Уитмена, вспоминает А. С. Новиков-Прибой.
В 1918 г. одной из первых книг, изданных в молодой Советской республике в руководимом М. Горьким издательстве «Парус», был томик стихов Уитмена в переводах Корнея Чуковского. С него в сущности начинается история советской уитменианы. В предисловии к следующему Изданию Луначарский писал: «Мощь и грандиозная красота уитменизма заключается… в коммунизме, в коллективизме…»{50}
Эту мысль Луначарский развивал в ряде своих статей и выступлений в 20-е — начале 30-х годов, называя автора «Листьев травы» «по духу родоначальником пролетарской поэзии». Он считал, что Уитмену «очень сильно подражают некоторые наши пролетарские писатели»{51}. Это влияние заметно, на наш взгляд, например, у А. Гастева, С. Обрадовича и других представителей литературной группы «Кузница»; оно проявляется и в их увлечении свободном стихом и в своеобразном «космизме», «планетарности» и в романтическом пафосе, и в расширении индивидуального «я» до размеров класса и народа.
Когда в 1932 г. была переиздана очередная книга стихов Уитмена Луначарский к своему цитированному уже предисловию добавил несколько строк, и в частности следующее: «Своеобразным путем, но в том же направлении шел в лучших своих вещах и В. В. Маяковский. Здесь большая дорога эпоса и лирики пролетарских поэтов»{52}.
Впрочем, традиций Уитмена оказалась близка и некоторым другим советским поэтам, например Андрею Вознесенскому и особенно Эдуарду Межелайтису. «Ниагаре межелайтевской лирики», по определению критика Александра Макарова, свойственна и известная космичность, и философская монументальность, характерные для автора «Листьев травы», о котором литовский поэт писал в одном из стихотворений: «И родился на земле Уитмен, как начало будущих начал». Итогом поездки Межелайтиса по США в начале 60-х годов явилось, в частности, его стихотворение «Ниагарский водопад, или прогулка с Уолтом Уитменом», где он спорит с теми, кто хочет загнать стихи в «прокрустово ложе», уподобляя поэзию ритму водопада. Его заключительные строки перекликаются со стихотворением Уитмена «Одного я пою».
Вот строки Уитмена:
Одного я пою, всякую простую, отдельную личность
И все же Демократическое слово твержу,
слово en masse.
3. ПУТЕШЕСТВИЕ В БУДУЩЕЕ
Изучение истории американской литературы позволяет обнаружить интересную закономерность: время от времени, в какие-то наиболее драматические моменты национальной истории, в периоды обострения социальной борьбы, выходили книги, потребность в которых настойчиво ощущалась и которые словно бы аккумулировали в себе смутное недовольство и жажду перемен. Это не был обычный успех модного бестселлера. Выход таких книг, как «Хижина дяди Тома» Бичер Стоу, «Джунгли» Эптона Синклера, «Американская трагедия» Драйзера, «У нас это невозможно» Синклера Льюиса, становился событием не только литературной, но и общественной жизни. В этом ряду должен быть назван и утопический роман Беллами «Взгляд назад». С момента его триумфального появления зимой 1888 г. он перепечатывается с завидной частотой, о нем не утихают споры, затрагивающие весьма актуальные литературные и идеологические проблемы{53}.
Когда в 1935 г. Колумбийский университет обратился к трем видным деятелям — философу Джону Дьюи, президенту Американской исторической ассоциации Чарлзу Берду и редактору старейшего литературного ежемесячника «Атлантик» Эдуарду Уиксу — с предложением составить список из 25 книг, оказавших наибольшее влияние на умонастроения и дела людей во всем мире за истекшие полвека, то все трое единодушно поставили на первое место «Капитал» Маркса, а на второе — роман Беллами «Взгляд назад».