Однако, если этот выбор сделан, а тем более, если лоялист нужен для страны, то его прошлое, какое бы оно ни было, забудется. Пример: Курт Бломе (1894-1969), немецкий врач, дерматолог, проводивший эксперименты с заражением туберкулезом над узниками концлагерей, занимал вполне высокие посты при нацизме. Но ладно бы при нацизме, его оправдают на Нюрнбергском суде! В самом деле, любил человек свой народ настолько, что ради него ставил смертельные опыты над сотнями, если не тысячами людей из другого народа, – все ради любви. И все же интрига с Бломе – не любовь к своему народу. Еще в 1943 этот доктор занимается разработкой биологического оружия, а спустя несколько лет после войны, пройдя тест на лояльность, становится сотрудником Химического Подразделения Американской Армии (U.S. Army Chemical Corps). Испытывал ли он муки совести за уничтоженных им в концлагере людей? Сильно сомневаюсь.
Андрей Колесников пишет о Хайдеггере и его «душевных терзаниях… чье персональное немецкое «почвенничество» потребовало от него «гибели и сдачи» и произнесения омерзительных ректорских речей, а в результате не совпало с официальным нацизмом…» Это не так, и жаль, что в статье автором допущена эта ошибка. Никакого душевного страдания у Хайдеггера не было ни во время, ни после нацизма. О чем, как минимум, свидетельствует известный факт: когда многие годы спустя после войны Герберт Маркузе призвал своего бывшего учителя признать свои «ошибки», тот целомудренно промолчал. И не из-за стеснительности. Хайдеггер был нацистом по своему глубокому убеждению, нацизм был его личной религией, мифологией его детства – не зря он не переносил Фрейда и, как и все зоологические антисемиты, называл психоанализ «еврейской наукой» – и он не собирался оправдываться перед евреем или Евреем – левой интеллигенцией послевоенной эпохи. Его Schwein-онтология, Schwein в плане ее философского вкуса и провинциальной лубковости, поданая читающей публике в «Бытии и времени» в 1927 году, оказалась слишком трудноперевариваемой для парней попроще, как Гитлер и его команда. Последний любил внятный стиль и ясную мысль, стилистически он был с Шопенгауэром без Ницше, о чем сообщает Лени Рифеншталь из ее личных разговоров с Гитлером. «Майн Кампф», вышедший двумя годами раньше сочинения Хайдеггера, в этом смысле книга более онтологически цельная и предлагает более радикальные решения как по вопросу «бытия» (майн), так и «времени» (кампф).
Лоялизм в сегодняшней России особенно ничем не отличается от лоялистских тенденций в современной Европе или где-то еще, где власть не меняется уже довольно долгий период. Во Франции, если вы хоть намеком дадите понять, что не согласны с политикой, которую проводит власть, или выскажете критическое отношение к «демократическим методам» этой власти, вы лишитесь ваших привилегий, можете лишиться работы, и подвергнетесь социальному остракизму. Открытая конфронтация приведет к телесным увечьям – случай желтых жилетов. То, что Андрей Колесников называет соревнованием наперегонки маленьких «Путиных» по части лояльности, представляется мне не совсем точным описанием происходящего. В данном случае дело не столько в лояльности как таковой, а в отчасти бессознательном старании большинства удержать систему в ее устойчивом положении, поскольку именно в ней родился и может развиваться новый бюрократический класс «2012+».
Он прекрасно понимает, что удержаться при сломе и перейти из одной системы в другую, как это было в 1990-х, без потери статуса и материальных благ смогут очень немногие. 2012+ понимает и то, что, с точки зрения энергозатрат, значительно выгоднее удерживать эту систему в рабочем состоянии, чем готовиться к новому переходному периоду. Верно, что за последние пять-семь лет в руках бюрократии (истинных и псевдо-лоялистов) сосредоточилась немалая власть, но едва ли правильно, концептуально говоря, смотреть на них как на андегрейдовых клонов президента. Проблема Владимира Путина сейчас скорее заключается в том, чтобы в ближайшие годы власть не перетекла к 2012+ еще больше или почти целиком. Ибо в этом случае напряжение между государством (силовыми структурами) и гражданским обществом сильно возрастет, и Путин уже едва ли сможет контролировать этот процесс. Что бы кто ни говорил, сегодня гражданское общество в России есть, его лоялизм или антилоялизм не столь важен, гораздо важнее то, что это люди – те же, кто поддержал Ивана Голунова, Павла Устинова и других – являются мощным сдерживающим фактором 2012+.
И в этой связи подписание Путиным закона об иностранных агентах, позволяющий признавать таковыми не только юридические, но и физические лица, хотя и понятная реакция сбалансировать признание телеканала RT иностранным агентом, явная оплошность Кремля. Политика снова строится как ответ им на притеснения нас, что стратегически неверное решение. Никакой «иностранный агент» в виде блогера или журналиста не сможет нанести больший вред свободе слова в стране, чем закон, который ограничивает свободу его личного высказывания. Если эта замечательная идея принадлежит 2012+, здесь нет никаких вопросов. Вопрос один: зачем подписывать то, что ослабляет не только гражданское общество, но и саму власть?
Путин и РЭП. Психод€лики нашего времени
Когда несколько месяцев назад я написал текст о том, что Владимир Путин является в современной культуре психоделиком, то имел крайне слабое представление о рэпе. Что жаль, поскольку я мог бы тогда, а не сейчас, проиллюстрировать этот свой тезис, сославшись на песню и клип12 Славы КПСС (Гнойного), одного, пожалуй, из самых талантливых поэтов и рэперов хип-хоп направления в сегодняшней России.
Хип-хоп, рэперная субкультура, своеобразный «левый» уклон в коммунизме, о котором писал Ленин, другая аналогия – большевики, отколовшиеся от социал-демократии, возникает в 1970-е в Америке, в среде рабочего класса и малоимущих слоев населения, живших в Южном Бронксе. Учитывая его происхождение, хип-хоп вряд ли мог быть тогда чем-то иным, кроме как молодежной контр-культурой с четким социальным содержанием: расовая несправедливость, материальное неравенство, презрение к официальной культуре и т.п. Следует помнить, что американские 1970-е – вполне хип-хоповое время в плане политической и экономической жизни. Еще не окончена война во Вьетнаме, напряженные переговоры с СССР по вопросам разоружения, рост профсоюзного движения, очевидное закручивание гаек и сворачивание «слишком больших» демократических свобод в стране, как об этом говорилось в известном «Отчете Трехсторонней Комиссии» и в «Атаке на американскую систему свободного предпринимательства», с которой в самом начале 1970-х гг. началась политизация большого бизнеса в США. Государство атаковало свободные 1960-е.
Как и большинство протестных движений, хип-хоп пришел с улиц, когда в начале-середине 1970-х стали возникать молодежные банды, вроде «Черных пик» (Black Spades), из которой, к слову, вышел хип-хоповый генерал, aka «Амон Ра», диджей и певец Африка Бамбаатаа, выпустивший уже в 1980-х серию треков в стиле электро, что в свою очередь оказало заметное влияние на всю эту культуру в целом. Афроамериканец Ленс Тейлор, взявший себе псевдоним Бамбаатаа – так звали вождя зулусов, боровшихся в ЮАР за экономическую справедливость в 1920-х гг. – с раннего детства оказался вовлеченным в общественное движение за права черного населения. Его мать, активистка движения и меломанка, проводила массу времени в дискуссиях о том, как черным лучше организовать свою борьбу. Музыка пришла позже, и сначала хип-хоп представлял собой то, что американский социолог Уильям Уайт в своем классическом исследовании о жизни итальянских имигрантов, вышедшем в 1943 году, назвал «обществом перекрестков» (street corner society) – поколение, выросшее на улице.
В данном случае это были банды чернокожих подростков из Южного Бронкса, которых вдохновляли такие фигуры, как Малкольм Икс, исповедовавший ислам и считавший черных более высокой расой, чем белые. Идея, впрочем, особую популярность не приобрела, вероятно, из-за дежавю подобной расовой метафизики. Вдохновлялся хип-хоп и «Черными пантерами», пленившими французского писателя Жана Жене, который всю жизнь мечтал плюнуть на могилу своей матери, и «Синоптиками» (Weathermen), радикальной организацией левого толка. «Синоптики» заявили о себе в Чикаго, когда в октябре в 1969-го на площади Хаймаркет взорвали монумент полицейским, погибшим во время подавления бунта 1886 года. Заметьте: в США уничтожили памятник «силовикам» за двадцать с лишним лет до того, как в России демонтировали памятник Феликсу Дзержинскому – к вопросу о непредсказуемом прошлом.
По сравнению с «синоптиками», диссиденты в СССР были детьми, игравшими в песочнице. В 1970-м они издали «Декларацию войны против государства» и занялись изготовлением бомб. Не считая несчастного случая, в результате которого погибли трое членов этой организации, «синоптики» устроили взрыв дома судьи, который вел процесс над «Черными пантерами». А из более гуманистических операций, «синоптики» спланировали освобождение из тюрьмы Тимоти Лири, культовой фигуры эпохи. Психолог, писатель, приобретший широкую извесность благодаря своим исследованиям и пропаганде психоделиков и алкалоидов, да и вообще культуры «расширения сознания», осужденного в 1970-м за хранение марихуаны. Это согласно официальной версии, сам же Лири считал, что огромный срок (тридцать восемь лет) ему впаяли за его новаторские идеи о нейропередатчиках и возможности реимпринтинга нервной системы – подробнее об этом в его интересной книге-автобиографии Flashbacks (1983).
Формировавшийся на улице хип-хоп был по сути своей эклектикой, и даже в этом плане он отсылал к далеким 1920-м, когда на улицах того же Чикаго или Нью Йорка представители «общества перекрестков» устраивали свои нехитрые перформансы, выпуская наружу энергию неизвестности и бунта. В плане идеологии, полвека спустя, – он оставался движением «против» – несправедливости, угнетения, разочарования в социальных законах и проч. В чем-то американских хип-хоповцев можно сравнить с русскими народовольцами, которые тоже, полагаясь на свою интуицию и без ясной политической программы, хотели донести до народных масс