[467]. В этих поверьях воры заступают место облачных демонов, жадных похитителей небесного золота; а мертвецы, пальцам которых придана такая чудесная сила, означают собственно эльфов, обитателей подземного, загробного мира.
Оба указанные уподобления молнии карлику и пальцу были соединены фантазией в один мифический образ: малый рост карлика стали сравнивать с пальцем на руке, и вот явился мальчик-с-пальчик[468], или Мизинчик. По свидетельству русской сказки, он нарождается на свете от случайно отрубленного пальца его матери, т. е. под ударом Перунова меча облачная жена теряет свой палец, или, прямее – ту падучую молнию, которою она была чревата и которая, как мы видели, признавалась за ее детище. В преданиях лужицком и хорутанском Palčik (Palček) – нежное, прекрасное существо; если он и подвергается разным опасностям ради своей ничтожной величины, то вследствие той же особенности, а также вследствие своей догадливости и лукавства, всегда ловко выпутывается из беды. Это сказочное лицо встречается у всех индоевропейских народов и, следовательно, принадлежит к кругу тех мифических представлений, за которыми следует признать глубочайшую древность происхождения. У пруссов и литовцев карлик этот называется parstuk (perstuk – от лит. pirsztas, сл. перст), у немцев – daumesdick, daumerling, т. е. человечек величиною с тот «большой» палец, которому на Руси присвояется имя корочуна (сравни: коротыш – малорослый, карло[469]; греческий пигмей (πυγμαίος от πυγμή – кулак) – буквально то же, что в русских сказках: мужичок-с-кулачок; в санскрите bâlakhilja гений, одаренный высочайшею мудростью, ростом с большой палец; индусы верили, что малютки эти, в числе шестидесяти тысяч, произошли из волос Брамы (волоса – метафора тучи)[470]. В народных сказках мальчик-с-пальчик изображается таким крошкою, что легко может скрыться в хвосте или гриве коня, в его ноздре, ухе или под копытом; это баснословный конь-туча, из ушей и ноздрей которого исходит грозовое пламя и который ударом своего копыта выбивает живые источники дождя. Мальчик-с-пальчик удобно помещается под грибом, словно под крышею; мышиная норка и раковина улитки – для него целый дом; по своему чрезвычайно малому росту он сравнивается с прыгающим по траве кузнечиком. В некоторых местах Германии эльфические существа (души усопших), сопровождающие Берту, называются heimchen – сверчки. Отсюда объясняются русские приметы: если стрекочет сверчок – он выживает кого-нибудь из дому = зовет его на тот свет; если по ночам кует в стене кузнечик (червячок, который заводится в деревянных постройках и производит шум, похожий на стук часов) – это предвещает скорую смерть одного из членов семьи. Самое название кузнечик, очевидно присвоенное насекомым ради производимого ими стрекотанья и стука, стоит в связи с представлением карликов – кузнецами. Кроме червей, сверчков и кузнечиков, карлики были уподобляемы и другим мелким насекомым: что в древнейших сказаниях приписывалось эльфам и цвергам, то теперешние сказки относят к трудолюбивым пчелам и муравьям, которые представляются маленькими, разумными народами, живущими под властию своих царей и цариц. Пчела принималась за воплощение молнии, сосущей из облаков небесный мед; как эльфы зародились первоначально в трупе великана, так подобное же происхождение из сгнившего мяса соединяют предания и с пчелами. Ниже мы увидим, что карлики-души олицетворялись бабочками, которые из ползучих червей (личинок) преобразуются в легкокрылые создания, и другими насекомыми, осужденными подлежать той же метаморфозе.
По любопытному свидетельству Младшей Эдды, Тор провел однажды целую ночь в мизинце великановой перчатки. Вместе с Локи и слугою Тиальфи отправился он в жилище иотов; на пути остановились они ночевать в лесу – в одном странном здании, дверь которого была шириною во весь дом. Поутру, напуганные страшным шумом, громом и землетрясением, они бросились из своего убежища и увидели огромного великана Скримира (Skrýmir); шум и гром происходили от его храпения, а ночевал Тор со своими товарищами в его рукавице. Ночь – метафора мрака от сгущенных облаков; бог-громовник или сама молния покоится в великане-туче, и только при ударах грома пробуждается от сна и выходит из своей темной спальни. Увидав исполина, Тор ударил его в голову своим молотом; но Скримир даже не тронулся; «кажись, древесный лист упал мне на волосы!» – сказал он. Два другие удара, нанесенные Тором, оказались также бессильными; великан думал, что на него свалился мох или желудь. Предание это, во всей своей свежести, сохраняется и в былинах русского народа: Илья Муромец (= Перун) очутился в глубоком кармане Святогора, который был так громаден, что головой в облака упирался[471]. Напрасно он и другой богатырь Добрыня пробуют над великанами силу своих ударов, от которых разлетаются в щепы вековые дубы; великаны или вовсе не замечают этих ударов, или принимают их за ничтожное ужаление комаров. О великане Оферуше (= св. Христофоре) католическая легенда говорит, что он в большом пальце своей рукавицы отпраздновал сестрину свадьбу (= брачный союз громовника с облачною девою). Очевидно, что в приведенных сказаниях бог – метатель молний выступает с характером карлика, приравнивается мальчику-с-пальчик, и согласно с этим самые удары его представляются нечувствительными для исполинов-туч. Но если не открытою силою, то своим лукавством и изворотливостью карлики страшно опасны великанам (см. выше – о пахаре, которого принёс великан в своей перчатке). В финской поэме Вейнемейнен, проглоченный великаном Випуненом, развел в его брюхе огонь (= молнии) и принялся ковать; стук, пламя и дым причинили Випунену столько боли и беспокойства, что он вынужден был умолять своего противника о пощаде и сообщить ему свои чародейные заклинания (= громовые глаголы). Точно так, по свидетельству сказок, мальчик-с-пальчик попадает в брюхо черной коровы, которая проглотила его вместе с клоком сена; очутившись в совершенных потемках, мальчик-с-пальчик подымает такой шум, что испуганный хозяин убивает корову, а брошенную требуху, вместе с заключенным в ней карликом, проглатывает бежавший мимо волк. Но и в желудке волка он не теряет бодрости: как только задумает зверь поживиться чужим добром, лукавый мальчик подымает крик, призывая людей бить юра; пришлось бедному волку хоть с голода помирать, и наконец он таки поплатился своею шкурою. Когда хищный зверь был убит, мальчик-с-пальчик освободился из своей темницы. И корова, и волк – зооморфические олицетворения тучи, поглощающей в свою утробу малютку-молнию и гибнущей под ударами грозы; крики карлика – метафора грома. Весьма вероятно, что в большей части детских сказок, посвященных животным (thiermärchen), таятся мифические основы; если, при настоящем состоянии науки, основы эти и не везде выяснены, то относительно некоторых сказок замечание наше уже не может возбуждать сомнений. Такова сказка о волке и козе. Вместо хитрого карлика, волк (= туча) проглатывает маленьких козлят, т. е. грозовых духов в их животненном воплощении, и потом сгорает в грозовом пламени или тонет в дождевых потоках: мстительная коза, по одним вариантам, заманивает волка в огненную яму, где он лопается от жару, а из брюха его выскакивают живые козлятки; по другим же вариантам, она разрезывает сонному волку брюхо, освобождает оттуда козлят и в замену их кладет тяжелые каменья; томимый жаждою, волк идет к источнику, но камни увлекают его в глубину – и он тонет. Что здесь действуют не простые звери, а волк-туча и Торовы козлята, это очевидно из самой обстановки сказки: прежде, нежели удалось волку пожрать козляток, он обращается к кузнецу с просьбою выковать ему тонкий голос, т. е. наделить его теми же грозовыми звуками, какие слышатся во время кузнечной работы карликов; попадая в волчье брюхо, козлята не умирают и, подобно мальчику-с-пальчик, выходят из своей временной темницы веселыми и резвыми; наконец, замена их камнями стоит в связи с представлением молний каменными орудиями. Некогда цверги, рассказывает немецкая сага, вложили спящему великану в ноздрю большой камень (= donnerstein); великан вскочил, дохнул носом – и камень полетел с такою силою, что раздробил гору (= тучу); все кругом задрожало, и цверги наверно были бы уничтожены, если бы не ударил гром и не поразил великана.
Приведенный нами эпизод о встрече бога-громовника со Скримиром Эдда продолжает так: Скримир предлагает себя в спутники Тору и его товарищам, доводит их до самых гор Утгарда (= Ausgard – внешний мир, царство великанов и демонов) и там расстается с ними. Странники входят в высокий город царя великанов Utgardhaloki: так назван Локи, как демонический владыка Утгарда; таким образом, под влиянием различных воззрений Локи раздвояется на два отдельных лица: с одной стороны, он – товарищ Тора, а с другой – враждебный ему демон. Царь вызывает гостей на состязание, и вслед за тем начинается рассказ о их чудесных подвигах, близко сходных с теми, какие совершают наш сказочный герой и его помощники: Объедало, Опивало и Скороход. Прежде всех заявляет себя Локи; он похвастался своим обжорством и должен был состязаться с ненасытным Logi. Царь приказал поставить перед ними огромное корыто с рыбою; оба соперника бросились на яству с одинаковою жадностью – один с одного конца корыта, другой с другого, и встретились на его средине. Но Локи ел только мясо, а Логи вместе с мясом пожирал и самые кости и корыто, и потому победа осталась за ним. Потом Тиальфи спорит в быстроте бега с легконогим Hugi, который трижды его обгоняет. Сам Тор выступает, как Опивало, Царь указывает ему рог, из которого пьют великаны; принялся Тор опорожнять этот сосуд, но сколько ни силится – не выпил и половины. Издеваясь над славнейшим из богов, царь предлагает ему два других опыта: поднять громадную серую кошку и побороться с старухою Elli; Тор и тут вынужден был сознаться побежденным: он мог приподнять только одну кошачью лапу, а Элли повалила его наземь. На другой день, провожая гостей, царь открывает Тору и