Разнообразные характеристические признаки, которые подметил древний человек в сверкающей молнии, были выражены им в метких, живописующих эпитетах. Согласно с этими эпитетами, и огненный цвет Перуна на старинном поэтическом языке обозначался различными названиями, которые впоследствии были приняты за совершенно отдельные, самостоятельные представления и которые с течением времени стали переноситься на те или другие земные растения, если форма их листьев и корней, краски цветов или свойства соков подавали повод к такому сближению.
а) Одно из названий Перунова цвета было перелет-трава; оно придано ему ради той неуловимой быстроты, с которою ударяет молния; миф, общий всем индоевропейским племенам, представлял ее крылатою и птицеподобною. О баснословной перелет-траве русской народ рассказывает, что она сама собой переносится с места на место; цвет ее сияет радужными красками, и ночью в полете своем он кажется падучей звездочкой. Счастлив, кто сумеет добыть этот прекрасный цветок; все желания его будут немедленно исполнены. Тем же свойством наделяется и цвет папоротника: почка его ни минуты не остается в покойном состоянии, а беспрерывно движется взад и вперед и прыгает, как живая птичка; самый распустившийся цветок быстро носится над землею, словно яркая звезда, и упадает на то место, где зарыт клад. Такое представление молнии летучим = пернатым цветком заставило народ, при забвении исконного смысла старинной метафоры, перенести предания о Перуновом цвете на папоротник (filix). Слово папороть (пол. paporoć, луж. papruš, илл. и хорват. praprat, preprut, хорут. praprot, др. – чешск. paprut, новочешск. papradj и с изменением звука p в к – kapradj, лит. papartis, летт. papardi) образовалось через удвоение корня от глагола парити – volare, откуда произошли и перо, и нетопырь (= нотопырь – vespertilio, νυχτερίς, nottola, от not’ = нощь и пыр); ср. греч. πτέρις и нем. famkraut (др. – верх. – нем. faram, ср. – верх. – нем. varm, vam, англос. feam), в которых сохранился неудвоенный корень. Приведенные выражения родственны с сакскр. patra и рагпа (корень pat – лететь, падать; греч. πτερόν, πτίλον, латин. реnnа вместо petna, сканд. fidr, др. – нем. fedara, англос. fether), равно означающими лист, перо и крыло; ибо листья так же одевают или покрывают дерево, как перья птицу (крыло от глагола крыть). Перо во многих славянских наречиях соединяет в себе двоякий смысл: реnnа и folium; так пол. pioro, pierze, серб. и хорут. перо, nepje употребляются для обозначения листьев розы, капусты, лука и травы; на Руси говорят: «хмелево перо», «хлеб в третьем пере», т. е. пустил третье коленце[284], «деревья начинают опушаться» (от слова пух), т. е. распускаются с приходом весны. Сближая листья с перьями, народная фантазия стала связывать миф о крылатой молнии, расцветающей на дереве-туче, с теми земными растениями, листва которых по своей форме сходствовала с птичьим крылом, а ярко-красные или желтые цветы напоминали пламя молний. По древнеиндийскому сказанию, Индра в виде сокола похищал из облачных гор дождь-сому и, преследуемый одним из стражей бессмертного напитка – стрелком Krçânu ронял на землю отбитое перо или коготь (т. е. летучую и острую молнию), из которых вырастали тернистые иглы на древесных ветках (dom) или дерево-parna (palaca), известное пурпуровыми цветами. По греческому преданию, стимфальские птицы имели перья острые, как стрелы, и, разбрасывая их, наносили тяжелые раны; в славянских сказках герой находит потерянное на дороге или сам вырывает из хвоста жар-птицы перо, которое светит ночью как ясное солнце. В нашем климате не нашлось растения, которое бы могло сполна соответствовать индийскому дереву palaca; но папоротник уже названием своим наводил на то же представление: оригинальная форма его зелени сравнивалась с орлиным крылом, и один из видов папоротника известен под именем pteris aquilina, adlerfamkraut. Орел, как мы знаем, играет в мифологии ту же роль, что и сокол. Что касается красного цвета молнии, то его стали сближать с розою. Сербы рассказывают, что есть где-то сад, в котором растет столиственная роза (ruža steperica) – «korienom se prihvatila zemaljskog dna, vežuči strašnu zvier-živog-ognja». Зверь силится освободиться от этих уз, и беда – если он исторгнет из земли розовый куст: все погорит, что только есть на суше, и самое море обратится в безводную бездну. Такова сила корня столистой розы, а в цветке ее таятся munja i gromove; если бы кто сорвал этот цветок, то громы разбили бы землю и все, что под ней и над нею; «jedina ruza steperica bi ostala; ali proslo bi sto i sto božjih godina, dokbil okol nje nova zemla ponarasla i opet se živo pleme zaplodilo». Самые листья на розовом кусте не простые: они разговаривают и поют сладкие песни, «kakovih niti tanko grlo vile pjevačice nikad izustilo» (= песня грозы); вместо сорванных сегодня к утру вырастают еще лучшие. В Угорской Руси сохранилась следующая любопытная песня:
Червена ружа горела,
Под нев бела девка сидела,
У решете воду носила,
И червену ружу гасила.
Это – облачная дева, сеющая на землю дождь. Как «громовые топорки и стрелки» предохраняют дом от удара молнии, так то же спасительное свойство приписывается в народных травниках красному пиону: «в которой храмине пионово семя лежит, и тое храмину никако громовая стрела не бьет и молния не жжет»[285].
От представления молнии цветком, вырастающим на дереве-туче, естественно было перейти к уподоблению ее древесной ветке или пруту, – тем более что в разящей молнии предки наши видели наказующий бич и кий-самобой (дубинку) Перуна. При первом весеннем выгоне коров в поле индийцы употребляли ветку дерева рагпа или cami (acacia suma Roxb – об этой акации было сказание, что она выросла из сосуда, в котором принесена на землю молния). Как Индра доит небесных коров (облака) громовою палицею или молниеносным прутом, так думали, что и земные стада, ударяемые веткою священного дерева, укреплялись и делались обильными молоком. В Швеции и Вестфалии 1 мая трижды ударяют молодых коров, которые еще не телились, веткою рябины[286], дабы плодотворящая сила громового прута (donnerrathe) наполнила их сосцы молоком; в других же областях пользуются при выгоне скота ореховым прутом или колючими ветками можжевельника[287]. С этим согласуется следующий известный в Германии обряд: чтобы коровы были богаты молоком, пастух должен 1 мая, при выгоне стад на пастбище, положить перед порогом хлева топор, обвязанный чем-нибудь красным (= эмблема Торова молота), и перегнать через него коров. В Швеции думают, что рябиновая палка охраняет от бури на море, от колдовства и нечистых духов; эсты не употребляют рябины на огород, чтобы не приманить змей: поверье, близкое к тем народным рассказам, по которым осина и ясень обладают силою прогонять змей и повергать их в оцепенение. По различию воззрений, туча-змей или поглощает молнию, как бы привлекается ею, или убегает от нее, страшась губительного удара; в таком двойственном отношении стоят черти к цвету папоротника. В разных странах папоротнику приписывается сила прогонять змей, и наши поселяне лечат от змеиного укушения, прикладывая к больному месту высушенные листья этой травы; у чехов же есть поверье, что того, кто носит при себе змеиный папорот (otterfarren), преследуют змеи. В России выгоняют коров в поле на вешний Юрьев день (св. Юрий заменил собою древнего Перуна) и при этом ударяют их освященною вербою, которую нарочно сберегают от Вербного воскресенья. Чехи святят на коровий праздник (body kravské – в начале апреля) вербовые и березовые прутики и выгоняют ими коров: как береза дает весною сладкий сок, так и коровы станут давать вкусное молоко. Итак, стародавнее предание о Перуновой ветке сочеталось у славян с вербою как общепринятым знамением тех зеленых ваий, с которыми встречен был Спаситель при входе в Иерусалим. К празднику Ваий срезываются молодые прутья вербы, с пушистыми распуколками, и освящаются в храмах. Прутья эти считают за целебное средство от разных болезней, равно спасительное и для людей, и для домашнего скота: в их отваре купают детей на здравие тела; кто съест девять распуколок с освященной вербы, того не коснется лихорадка; от переполоха (испуга) вбивают в стену колышек вербы, заостренный в виде гвоздя; на Вербное воскресенье тех, кто проспит заутреню, ударяют вербой и обливают водою, приговаривая: «будь великий, як верба, а здоровий, як вода!» Вода здесь – символ дождя. В тот же день втыкают вербу за образа и в потолки домов и хлевов, с полною верою, что это оградит здания от грозы и пожара, а домашний скот от всяких бед (Витебск. губ.). Чехи, для охранения домов от ударов молнии и пожаров, держат на кровлях netresk (sempervivum, donnerbart) и hromove koreni; а в полях втыкают освященные вербы, чтобы сберечь посевы от града, мышей и кротов. Есть мнение, что такая верба, брошенная против ветра, прогоняет бурю, а брошенная в пламя пожара – умеряет его разрушительное действие[288]. У болгар на Новый год мальчики ходят рано поутру из дома в дом с ветками кизила и, ударяя ими хозяев, высказывают добрые пожелания. «Новый год – веселая година, красные яблоки в саду, кисти винограда на лозах, гиздава девойка в доме, юнаки-молодцы при огнище!», т. е. да пошлет тебе бог-громовник в грядущем году всякое плодородие и довольство. Ср. с этим свидетельство нашей обрядовой песни, утверждающей, что на Новый год ходит по земле сам Илья громовитый, потрясает плетью и творит урожаи. Хозяин берет у мальчиков кизиловые ветки и ударяет их самих по спине, приговаривая: «Новый год, медовая година! дай им здравие и добро, да вырастут, как вербы над рекою». У македонских болгар мальчики, входя в дом, мешают принесенными прутьями огонь в печи и причитывают: «Сурава божо (Новый год-божество)! дай столько цыплят, детей и ягнят, сколько сыплется искр от горящих дров)». Впрочем, и доныне народ еще не совсем утратил воспоминание о небесном громовом пруте. Когда гремит гром и блистает молния, на Украине не позволяют детям резвиться: «Господь (говорят им) грозит (сварицця) золотою розгою!» Эта золотая розга напоминает нам тростник (rohrstengel), данный Одином королю Эриху и обладавший такою же победоносною силою, как Торов молот и копье Gúngnir