на взморье и оставили там беспомощною… Но судьба посылает ей защитника – молодого царевича; в ожидании страшного врага он прилег к девице на колена и заснул крепким сном. Уже летит змей за своею жертвою, а царевна никак не может добудиться своего защитника; с горя заплакала она, и слеза ее канула на лицо царевичу. Он тотчас же пробудился и промолвил: «о как сладко ты обожгла меня слезою!» Змей спускался; царевич сразился с прожорливым зверем и убил его. Тот же эпизод встречаем в валахской сказке «Petra Firitschell». После различных приключений Петру пришел в большой город, вблизи которого поселился уродливый двенадцатиглавый дракон. Каждая семья должна была отдавать чудовищу на съедение по одной деве; теперь выпал жребий на царевну, и несчастную повели за городские ворота. Петру купил двенадцать стрел и пошел смотреть на проводы царевны; чем более приближались к дракону, тем меньше становилась сопровождавшая ее толпа; наконец разбежались все и покинули ее одну. Царевна рыдала: Петру подошел к ней, стал утешать, и его слова были так убедительны, что она перестала думать о близкой опасности. Смелый юноша прилёг к ней на колена, попросил расчесать его волосы, задремал и заснул. Вскоре увидела царевна, что дракон близится; она оцепенела от ужаса, слова замерли на ее устах, но горячая слеза скатилась с ее щеки на лицо юноши, и он проснулся; пущенные им стрелы сбили с дракона его страшные головы. В этой сказочной царевне узнаем мы богиню Ладу; теплое веяние весны, согревая облака, заставляет ее плакать, т. е. проливать росу и дожди; от ее горючих слез пробуждается Перун и низлагает злого демона зимы. Предание о пожирающем змее приурочивается на Руси к различным местностям. В давнее время (рассказывают в Малороссии) проявился около Киева змей; брал он с народа поборы немалые – с каждого двора по красной девке: возьмет да и съест! Пришел черед – послал и князь свою дочь, а она была так хороша, что и описать нельзя. Змей потащил ее в берлогу, а есть не стал – больно она ему полюбилась. Приласкалась княжна к змею и спрашивает: «чи есть на свити такий чоловик, щоб тебе подужав?» – «Есть такий у Киеви над Днипром: як затопить хату, то дым аж пид небесами стелецця: а як вийде на Днипр мочить кожи (бо вин кожемяка), то не одну несе, а дванадцять разом, и як набрякнуть вони водою в Днипри, то я визьму да й учеплюсь за их, чи витягне-то вин их? А ему й байдуже: як поцупить, то й мене з’ними трохи на берег не витягне! От того чоловика тилько мини й страшно». Княжна вздумала дать про то весточку домой, а при ней был голубок; написала к отцу грамотку, привязала голубю под крыло и выпустила его в окно. Голубь взвился и полетел на княжье подворье. Тогда умолили Кирила-кожемяку идти против змея; он обмотался коноплями, обмазался смолою, взял булаву пудов в десять и пошел на битву. «А що, Кирило, – спросил змей, – пришов битьця, чи миритьця?» – «Де вже миритьця! битьця з’тобою, з’Иродом проклятым!» Вот и начали биться, аж земля гудёт; что разбежится змей да хватит зубами Кирила, так кусок конопель да смолы и вырвет; а тот его булавою как ударит, так и вгонит в землю. Жарко змею, надо хоть немного в воде прохладиться да жажду утолить, и вот пока сбегает он на Днепр, кожемяка успеет вновь и коноплей обмотаться и смолой вымазаться. Убил Кирило змея, освободил княжну и привел к отцу. С того времени урочище, где жил богатырь, стало слыть Кожемяками. В этом предании явственны родственные черты с Нестеровым сказанием о богатыре-усмошвеце, победившем печенежского великана. «Однажды я его бранил (так рассказывал про него старый отец), а он мял кожи и, рассердившись на меня, тут же разорвал их руками!» Князь Владимир решил испытать его силу, и вот «налезоша бык велик и силен, и повеле раздраждити быка; возложили на нь железа горяча, и быка пустиша, и побеже бык мимо и (его), и похвати быка рукою за бок и выня кожу с мясы, елико ему рука зая». Печенежский великан заступает в летописном рассказе место змея: яркое свидетельство, что уже в эту раннюю эпоху мифические предания стали низводиться к явлениям действительного быта и получать историческую окраску. Облака издревле уподоблялись быкам, коровам и снятым с них кожам; а потому бог-громовник, ударяющий по облакам своею палицею, перешел в народных сказаниях в богатыря-кожемяку. Богатырь этот обматывается осмоленными коноплями, т. е. облекается грозовою тучею, потому что конопля (пряжа) принималась за метафору облачного покрова, а смола – за метафору дождевой влаги. В других народных сказках герой, решившийся одолеть змея и освободить царевну, наряжается в воловью шкуру и вступает со своим противником в состязание: змей срывает с него воловью шкуру, а герой снимает с змея его собственную кожу. «От же, замечает сказка о богатыре-кожемяке, Кирило зробив трохи й нерозумно: взяв змея – спалив, да й пустив по витру попел; то з’того попелу завелась вся тая погань – мошки, комари, мухи. А як би вин узяв да закопав той попел у землю, то ничого б сёго не було на свити». На Украине убеждены, что насекомые эти родились от змея. Смысл поверья тот, что комары, мошки и мухи, исчезающие на зиму, снова нарождаются с весною, когда пробудившийся от зимнего сна громовник убьет демона-змея. В Бериславле сохраняется такое предание: в пещере крутой горы, лежащей в тамошних окрестностях, жил крылатый змей; он похитил красавицу и заключил ее в пещере; всех, кто осмеливался приближаться к горе, он пожирал живьем – до тех пор, пока не убил его богатырь на белом коне[403]. Предание это согласно с содержанием стиха о Егории Храбром и Елизавете Прекрасной. При царе Агее, когда люди оставили веру христианскую, а приняли басурманскую, разгневался Господь и напустил на них змея лютого, поедучего, пещерского (то же, что Горыныч, т. е. проживающий в горной пещере). Выедает лютый змей все царство, и доходит черед до царевны Елизаветы Прекрасной; берет ее царь за руку, ведет в чистое поле, становит близ синя моря на крутом берегу и покидает одну. Тут приезжает к ней Егорий Храбрый на белом осле (в других списках: на коне).
«Ой, ты гой еси молодая, прекрасная Лисафета!
Садись ты, смотри в моей буйной главе пороха,
А очми взирай на синее море;
Когда сине море восколебнется,
Тогда лютый зверь подымется,
Ты скажи мне: Егорий Храбрый!»
Садилась царевна, искала в голове Егория, а очами дозирала сине море. Смотрит – плывет лютый змей; испугалась девица,
Не посмела разбудить Егория Храброго;
Она плакала, зело рыдала,
Обронила свою слезу святому на бело лице.
Оттого святой просыпается[404],
Сохватал он свое скипетро вострое,
Садился на осла на белого,
Он и бьет змея буйного
В голову, во проклятые его челюсти.
Народные предания о борьбе богатыря со змеем, возникшие из древнейших воззрений индоевропейских племен на природу, в эпоху христианскую, при общем стремлении соединять воедино старое с новым, послужили богатым источником, из которого создались легенды о Егории Храбром, Михаиле-воине и Федоре Тироне. У синего моря схватил огненный змей о двенадцати головах, о двенадцати хоботах родимую матушку Федора, унес ее в пещеры белокаменные и отдал своим детям на съедение; Федор Тирон берет сбрую ратную, берет копье булатное, приходит в пещеры змеиные: сидит там его родная мать, сосут ее груди белые двенадцать змеенышей, а большой змей на витязя летит, «яко гора валит». Святой витязь убил всех змеенышей, самому змею отсек голову: труп его поглотило сине море, а кровь горячую пожрала мать сыра земля. В апокрифическом житии Федора Тирона змей, похититель его матери («бяше бо красна власы и лицем»), запирает воду, т. е. дожди, и мучит людей и скотину жаждою; являясь в «жилище змиево», Федор обретает «матерь свою, яко деву украшену, златом и серебром покрыту, и двенадцать змей великих остегнули ю; старый змий седяше пред нею на столе злате, и етери гади великие и малые лежаху пред нею – стрежаху ее». Федор Тирон побивает змеев, а Михаил-архангел «пропускает воду тещи первым путем». Так же и в болгарской песне ламий (змей) запирает воду и требует дани юными девами, а св. Георгий избавляет народ от этого бедствия. В словенской сказке драк захватывает источник и облагает окрестных жителей обычною данью; когда дошла очередь до царевны и отвели ее к дракону, то все царство оделось черным траурным сукном, т. е. светлое небо облачилось темными тучами. О замене Перуна св. Георгием было сказано выше; что же касается замены громовника Михаилом-архангелом, то она, очевидно, возникла под влиянием XII главы Апокалипсиса, в которой читаем: «и бысть брань на небеси: Михаил и ангели его брань сотвориша со змием… И повержен бысть змий великий, змий древний, нарицаемый диавол», испускающий «из уст своих воду, яко реку». В старинных заклятиях придаются змею следующие эпитеты, указывающие в нем демона грозовых туч: «заклинаю змию облако видную, огневидную, власяновидную, дубовсходную, врановидную (= темную, что ворон), змию слепую (т. е. помрачающую свет), черную, стрельнуто, триглавую, уядающую жены, ехидну морскую».
Как существо демоническое, змей в народных русских преданиях выступает нередко под именем Кощея бессмертного. Значение того и другого в наших сказках совершенно тождественно: Кощей играет ту же роль скупого хранителя сокровищ и опасного похитителя красавиц, что и змей; оба они равно враждебны сказочным героям и свободно заменяют друг друга, так что в одной и той же сказке в одном варианте действующим лицом выводится змей, а в другом – Кощей. В польской сказке krol podziemny, Kościej nieśmiertelny заступает место Морского Царя. Морской Царь, в первоначальном его значении, есть бог дождевых туч, помрачающий светлое солнце, или, выражаясь поэтически: похищающий эту златокудрую деву; отсюда понятна подставка этого мифического лица подземным царем, т. е. владыкою облачных гор и вертепов, каким изображает народный эпос Змея Горыныча и Кощея. В старославянских памятниках слово кощь, кошть попадается исключительно в значении: сухой, тощий, худой телом, и, очевидно, стоит в ближайшем родстве со словом кость, как прилагательное к существительному