А что стало с теми ребятами, которые остались в Кляйнкенигсберге? Где теперь Китаев, Вася Грачев, доктор Воробьев, какова судьба Пацулы и Цоуна, живы ли Ворончук и Федирко?.. Если б хоть один из них был здесь, рядом, все встало бы на свои места…
Неожиданно представился случай, после которого варианты с работающими винтами пришлось отложить.
Соколов, надежно втершийся в доверие к немцам, сделал так, что его бригаду после метельной ночи направили разгребать снег возле самолетных стоянок.
К той поре Девятаев уже облюбовал новенький «хейнкель». Он стоял ближе других, где обычно работала бригада. Трое наблюдали за ним особенно пристально. Знали, что он какой-то «особый». По утрам на нем прогревали моторы, но ни разу не подвешивали бомбы. А когда возвращался из полета, к нему, как правило, на легковых машинах подъезжало, но словам Володи, ракетное начальство.
Откидывая снег с рулежной дорожки, бригада Соколова подошла вплотную к капониру, в котором стоял «хейнкель». Площадку возле него расчистили и подмели немцы. Володя сказал мастеру, что неплохо бы утрамбовать вал капонира, не то ветер вновь его распушит, разметет.
— Гут, гут! — одобрил старичок.
Мастер любил аккуратность и, как правило, инициативу «старательного» Володи всегда одобрял. Мастер вообще был покладист и порою до «ручного» доверчив. Хотя свое модное гражданское пальто и подпоясывал офицерским ремнем с. парабеллумом в кобуре, как-то в шутливом разговоре с Соколовым признался, что стрелять из пистолета не может, близорукие глаза даже мушку не видят. Он с удовольствием выбросил бы парабеллум, который при ходьбе бьет по бедру, да приказ строгий: имеешь дело с пленными, имей и оружие.
Девятаев, Кривоногов и Соколов, увязая в снегу, поднялись на вал капонира. Механики, копошившиеся у самолета, прикрикнули было на них, но поскольку рядом были мастер и вахман, успокоились.
Вблизи «хейнкеля» Девятаев бывал и раньше. Догадливый Соколов умел по «велению» мастера так водить бригаду, что она часто шествовала мимо капониров, а на обед останавливалась неподалеку от свалки разбитых самолетов у разбитого ангара.
Володя ловко проторил сюда тропинку. Кирпичи на пешеходных дорожках по аэродрому были побиты, выщерблены. И Соколов сказал:
— Герр мастер, надо бы починить дорожки. А то и некрасиво, и запнуться на них можно.
Прорабу Володина «старательность» пришлась по душе, он похвалил его, но сослался на нехватку кирпича.
— А вон от ангара остались. Все равно там они не нужны.
И стало у бригады постоянное место, куда привозили ей «зупу». В отдельной посуде был и обед для вахмана. И если пленные проглатывали бурду холодной, то первое и второе блюда для вахмана подогревали. Это опять была «инициатива» Соколова. За полчаса до перерыва помощник капо посылал кого-нибудь, чаще всего Девятаева, набрать дровишек для костра, надергать из стога за ангаром сухого сена или наломать там же камыша и устроить подстилку, на которую вахман присядет покушать.
После обеда тот же Девятаев снова бежал к водопроводному крану за ангаром помыть кастрюлю, миску, чашку вахмана.
А за ангаром была свалка покореженных самолетов.
Набрав дровишек, которых на свалке было вдосталь, или поставив кастрюлю вахмана под водопроводную струю, русский летчик успевал залезть в кабину сбитого «хейнкеля», потрогать рычажки и штурвальчики, отодрать с приборной доски одну-две пояснительных пластинки и упрятать их за пазухой. Вахман в это время блаженно покуривал сигарету.
По вечерам Володя переводил надписи.
… Деревянными лопатами трое разравнивали, дол-банками утаптывали снег па гребне. Внизу, в чаше капонира, совсем рядом, словно на блюдце, покоился дюралевый «хейнкель».
Пилот поднялся в кабину, что-то крикнул механикам. Те подкатили тележку с черным ящиком. От него подали летчику кабель.
«Аккумуляторная тележка»,— догадался Девятаев и, забыв о лопате, уставился взглядом на кабину.
Механики сняли чехлы с винтов и моторов. Летчик оглянулся и увидел пленного, хлюпкого зеваку с выпученными глазами. Видимо, подумал: «Ну, любуйся, дуралей»,— и открыл фонарь.
Михаил, опасаясь, что вахман может понять, отчего пленный перестал разгребать снег, затоптался на одном месте, будто утрамбовывая его. А глаз от кабины не отрывал.
Рука летчика коснулась кнопки на приборной доске.
«Стартер»,— отметил про себя летчик с деревянной лопатой.
Левый винт неторопливо, как бы нехотя, провернулся, забегал быстрее. Фыркнув раза три-четыре, ровно забасил мотор.
Немец еще раз оглянулся на русского «ротозея», и с нарочитой небрежностью запустил второй двигатель.
Левой рукой перевел сектор газа одного мотора, второго, и они загрохотали ровно, не опережая один другого, а как и нужно,— в унисон.
Когда Девятаеву торопливо и скрытно удавалось забираться в кабины разбитых самолетов, там он уяснял последовательность, с какой нужно нажимать на кнопки и рычажки. Он проделывал это, условно запуская моторы. Теперь воочию увидел, как все делается. Немецкий летчик преподнес ему неоценимый практический урок.
За него можно бы сказать спасибо…
А немцу, видать, захотелось порисоваться еще.
Он выключил моторы. И, должно, догадываясь, что на его чудодействия со страхом и изумлением, ничего не понимая, ошалело смотрит какой-то русский Иван, вновь завел их. Но главный щелчок из цикла сделал озорно, иначе. Откинувшись на сиденье, он небрежно поднял ногу и носком сапога легко утопил кнопку стартера. Оглянулся и удовлетворенно заржал: «Понял, ворона, какой я молодец!»
Еще бы не понять!
Если бы только знал фашистский летчик, перед кем он демонстрировал свое мастерство!
КОМЕНДАНТСКИЙ «СПЕКТАКЛЬ»
Товарищи по бригаде в тот день заметили: Михаила будто подменили, будто в нем заиграла невесть откуда взявшаяся сила.
— Ты словно уже паришь в небесах,— заметил Соколов.
— Теперь, Володя, порядок. Этот Ганс или Фриц сам показал мне, что нужно делать в кабине. Я готов.
— Значит, дело за бригадой,— понял тот.
Пока в их аэродромную команду по утрам на формировке втискивалось человек пять из «переменного состава». Они ни о чем не догадывались. И тайну перед ними никто не раскрывал.
— Возьмем Лупова,— назвал Девятаев.
Под Сталинградом капитан Михаил Лупов командовал группой разведчиков. Ходили по тылам, то дерзким налетом, то неслышно добывали для своего командования нужные сведения. Но в рукопашной схватке за линией фронта угодили капитану штыком в живот. Лупов, поправившись, бежал из плена к партизанам. Вновь — разведка. Попался в гестаповскую ловушку. В Заксенхаузене ждал очереди в крематорий, да вот по случайности попал сюда, на балтийский остров.
Девятаев намекнул Лупову про самолет. У капитана посветлели глаза.
Но через два дня…
Через два дня на Узедоме произошел «беспорядок».
Во время утренней поверки на аппельплаце не хватило одного русского из барака, в котором жил Девятаев, Пленных распускали, вновь строили, опять пересчитывали.
Одного не хватало…
В бараке охранники переворошили все, казалось, до последней соринки. Немцы рыскали по всему острову, прочесывали леса, ковырялись в выгребных ямах, в развалинах ангаров, обшарили все, что можно было обшарить.
Хозяева понимали, что с острова ему не убежать. Эсэсовская служба верно и наделаю оберегала владения фон Брауна, защиту которого от диверсий и предательства взял на себя сам рейхсфюрер СС.
Нет, с Узедома ему дороги нет. Но ведь он русский!.. А русские!.. А беглец к тому же был в команде, которая заправляла топливом «фау». Если сверхсекреты просочатся с острова, это будет равно катастрофе…
Рассвело, а пленных на работу не выводили.
Они толкались на плацу.
Снова приказали построиться на своих местах — у каждого на поверке оно было определенным.
Прошел слух: сейчас комендант — знали его привычку — будет расстреливать в строю каждого пятого или десятого. Ни пятым, ни десятым никому быть не хотелось. В строю заволновались.
Зычная, свирепая команда:
— Штильгештанген!
Каждый застыл там, где его застало это страшное слово.
Воцарилась тревожная тишина.
На вышках угрожающе задвигались стволы пулеметов.
Вышел толстоносый комендант.
— Кто помогайль убегайть преступник? — спросил, заглядывая в бумажку, на ломаном русском, без переводчика.— Где он взялся? Или ангель крыло небо?
Строй угрюмо, выжидающе молчал. Услышав про небо, Девятаев почувствовал на спине холодок мурашек.
— У вас был беспорядок. Я сделайт порядок.
Сунул бумажку в карман. Молча, неторопливо расстегнул кобуру. Неторопливо подул на вороненую сталь пистолета, будто смахивая пыль. Неторопливо прицелился. Пятый в строю упал, подогнув под себя руки.
Поскрипывая хромовыми сапогами, комендант отсчитал несколько шагов вдоль строя.
Опять, не спеша, поднял пистолет.
И снова упал человек.
Комендант целился с наслаждением, с наслаждением спускал курок. Ему доставляло удовольствие расстреливать жертву в глаз.
На Девятаева глянуло чёрное дуло пистолета, глянула коротенькая трубка со смертью внутри. Она глядела, упершись в него, будто целую вечность, и он был бессилен ее отвести.
Сизый огонек…
У соседа надломились ноги.
Всхлипнув, он упал и замер на затоптанном снегу. По снегу покатилась тоненькая струйка алой крови.
Михаила Лупова не стало…
А лагерьфюрер неторопливо отсчитывал шаги дальше, опять вскидывал пистолет.
Наконец, в обойме кончились патроны. Вороненая сталь сунула в кобуру свою страшную морду.
— Теперь есть порядок,— комендант поднял палец, сверкнув золотым перстнем.— Я есть сказать, завтра буду показать спектакль. Веселый комедий. Цирк.
… К вечеру Немченко узнал: бежавшего схватили. Тот укрылся в тихой бухте, где на мелководье лежал поржавевший фюзеляж давно сбитого самолета. Он и стал убежищем смельчаку. Отчаявшись поймать его «наземными средствами», немцы подняли в воздух авиацию. С небольшой высоты один из пилотов заметил, как от заброшенного самолета в бухте разошлись волны, которых быть не должно.