— Приступайте.
Перед строем летчиков Булер сорвал с френча дрожащего, побледневшего и посиневшего лагерьфюрера майорские погоны.
— Вы арестованы. Следствие было скоротечным.
Вместе с комендантом заточили в карцеры, ранее предназначенные для «провинившихся» пленных, нескольких военных из летной части и эсэсовской охраны.
— Полковник Даль! — вызвал Геринг.
Тот вышел из строя, предстал перед рейхсмаршалом. Геринг знал полковника. Один из лучших асов люфтваффена. На сей раз глава имперской авиации скосил губы, вырубив:
— Вы первым догнали «хейнкель». Почему не выполнили приказ — не сбили?
— Я возвращался из боя,— не дрогнув и ресницей, пробасил Даль.— У меня не было возможностей.
Геринг метнул взгляд на разжалованного командира авиабазы:
— Вы проверяли его самолет после посадки?
В те суматошные минуты командиру было не до проверки. Из-под его носа пленные, среди которых ни один не числился летчиком, захватили модернизированный «хейнкель» особого назначения. А сейчас, надеясь в тайне на помилование, он четко соврал:
— Так точно, герр рейхсмаршал! В самолете у Даля не было ни одного патрона, а бензобак — пустой.
Летчика-полковника, который «куражился» в морском небе, подставив желтое «брюхо» под пулемет не умеющего стрелять из незнакомой «машинки» Кривоногова, рейхсмаршал помиловал.
— Булер, завтра всех виновных судить! Этого,— ткнул пальцем во френч командира авиабазы,— под домашний арест.
Тучный, как мешок, набитый овсом, Геринг плюхнулся на мягкое сиденье черного «мерседеса».
— Быстрей! — прикрикнул на шофера.— Подальше от этой клоаки!
Тот рванул с места. Геринг, развалившись, нервно вытирал платком вспотевший лоб.
Руки маршала дрожали.
Следующим утром эсэсовцы судили эсэсовцев.
Коменданта лагеря с шайкой верных ему приспешников — к расстрелу.
Командиру авиабазы удалось выкрутиться — успел передать прошение адъютанту Гитлера.
Фюрер помиловал, восстановив в звании и должности командира авиабазы на Узедоме, наградил «Железным Крестом» полковника Вальтера Даля.
Фюреру для Германии нужны были летчики. И Геринг, покорно склонив голову, привычно выбросил руку:
— Хайль Гитлер!
Все остальное было надежно закрыто. До поры до времени.
Но как иголка находится в стогу сена, так и здесь, в сугубо тайных берлинских архивах, правда взяла верх. Тайное стало явью.
ГРАНИТ
Острые щупальцы прожекторов выхватили из ночной темноты легкий самолет. От разрывов зенитных снарядов машину стало бросать из стороны в сторону.
Воробьев машинально поправил лямки парашюта, пощупал кобуру пистолета.
И больше ничего не успел…
Немцы нашли его под обломками самолета. По эмблеме узнали: врач.
В лагере, где еле-еле оправился от потрясения, он сам себе делал перевязки. Но раны гноились, заживали медленно. Немецкий медик удивился:
— Железный Иван! Ты должен был умереть. «Ивана» звали Алексеем Федотовичем.
Помните, когда летчики рыли подкоп в Кляйнкенигсбергском лагере, у Девятаева под постелью был спрятан сверток: самодельные компасы, карты с маршрутами от Берлина до Москвы. Врач передал небольшой заряженный пистолет. Тот доктор умел делать — кого надо — «больным», чтоб для работы в тоннеле люди экономили силы.
После провала подкопа врача Воробьева не бросили в карцер, не заперли в бараке с летчиками. Его оставили на «свободе» и переправили в другой лагерь военнопленных летчиков — замок Гроссмеергофен.
Алексея Федотовича ввели в просторный светлый кабинет.
Пожилой, с интеллигентным лицом немец в пенсне, в плаще, мягко сказал через переводчика:
— Вы — врач Советских Военно-Воздушных Сил. И я хочу с вами дружески побеседовать о ваших летчиках. Скажите, почему они нечестно воюют? В бою идут на таран. А когда подадут в плен, бегут из него. Мы, порядочные немцы, считаем: кто попал в плен, для того война окончена, и он должен вести себя спокойно, понимать это.
— Как вам объяснить? — ответил Воробьев на немецком.— Наши люди любят свою страну. У нас такой характер.
— Характер?— немец вынул платок, протер пенсне.— Характер — тьфу, тьфу…
И заговорил о другом:
— Организаторы подкопа найдены. Главарь Девятаев расстрелян. А Пацула — не офицер, он партизан, плюет в лицо. Он тоже расстрелян. Они вели себя нечестно. Один участник подкопа нам все рассказал, и он освобожден из лагеря. Он — как это у вас говорят? — вольный казак. Теперь вы должны рассказать все, что знаете о подкопе, о чем вы беседовали с зачинщиками, кто помогал им, кто собирался бежать вместе с ними. Воробьев пожал плечами.
— Я уже говорил. О подкопе узнал на допросе от лагерьфюрера.
После никчемных разговоров, «дружественная» беседа закончилась «любезным» предложением:
— Война скоро кончится. Мы применили новое оружие и решительно наступаем на всех фронтах. Несколько миллионов советских военнопленных выступили против большевиков. Русские массами переходят на нашу сторону. Вам, доктор, нужно подумать о своей судьбе. И если в этот час поможете нам, вас ждет большое будущее. Нам известно, что вы оказываете влияние на пленных.
Немец еще раз протер пенсне, предложил сигарету.
— Я некурящий.
— Разъясните здешним пленным летчикам про то, что сейчас услышали от меня. Пусть они хорошенько подумают о своей судьбе.
— Но ведь я не комиссар, пропагандой заниматься не могу. Я врач, и мое дело, как сами понимаете, совсем другое.
И доктор вместе с пленными летчиками перетаскивал на лагерном дворе кирпичи, доски, черепицу, убирал мусор. За лагерем по болоту прокладывали дорогу. Воробьева выводили и сюда.
Тут-то и подсел к нему на торфяную кочку старый солдат-охранник. Он знал, что доктор понимает немецкий. Взглянув откровенно в глаза, вопросительно сказал:
— Ленин был хороший царь?
— А зачем вам это нужно знать? — удивился Воробьев.
— Я рабочий,— с искренностью ответил солдат.— Меня зовут… Я против войны.
Сидеть на болотной кочке рядом с вахманом и мирно с ним беседовать — это уж слишком… Воробьев встал.
— Нет, Ленин не царь. Он вождь, как у вас Тельман. Но Ленин вождь рабочих и крестьян всего мира.
— Значит, и наш,— и вахман, стараясь как можно незаметнее, передал листок бумаги.
Листок Алексей Федотович развернул только вечером, в камере. Взглянул на снимок, вырезанный из журнала и… оцепенел. Его обступили товарищи и тоже никто — ни слова. Только один дважды, восхищенно и с надеждой, прошептал:
— Ле-нин!.. Ле-нин!..
Из воспоминаний А. Ф. Воробьева:
«Осенью сорок четвертого года на всех фронтах шли ожесточенные бои. Но в боях не обходится без потерь.
В лагерь привозили пленных летчиков. Многих с переломами костей, с тяжелыми ожогами. Санитарного блока в лагере не было. Как врач, я не мог видеть страданий раненых и больных, но я был бессилен что-либо сделать. Гестапо и лагерьфюрер запретили мне заниматься врачебной практикой.
Я стал просить разрешения оказывать медицинскую помощь раненым утром и после работы. Дня через три мне дали кое-что из медикаментов и перевязочного материала. Я сложил это в деревянный ящик, напоминающий лукошко. С ним не расставался все время, пока находился в замке…
До рассвета я уже был на ногах, ожидал конвоира — его приставили ко мне на время обхода камер.
Взволнованно встретили меня летчики. Со слезами на глазах спрашивали: «Доктор, ты наш? Доктор, ты русский?»
Некоторые сначала не верили в мою искренность. Я не обижался на такие подозрения. Ведь в первые дни плена и сам был очень осторожен, боялся попасться на удочку провокатора.
Немцы держали вновь прибывших отдельно от «старых» — боялись, что весь лагерь узнает о положении на фронте. Даже немецкие газеты, в которых извращались события войны, нам читать не разрешали. О положении на фронте и политических событиях нас информировало специальное фашистское радио на русском языке. Нам преподносилось все в невероятно извращенном виде.
Но шила в мешке не утаишь. Во время перевязок и осмотра раненых по отдельным словам, по обрывкам фраз я узнавал, что делается на фронте и в нашей стране. Этого было достаточно, чтобы новости разнеслись по всему лагерю.
Однажды товарищи проявили неосторожность. В присутствии переводчика спросили: «Доктор, что нового?»
Немцы поняли. Меня предупредили: если буду заниматься пропагандой — разносить новости по камерам — меня лишат врачебной практики.
Я стал осторожнее.
В замке была огромная старая библиотека. Художественная и философская литература французских, немецких, английских, итальянских и русских классиков. Я нашел много интересных книг с автографами великих людей — Александра Дюма, Руссо, Гете, Стендаля, Достоевского, видел книгу с автографом Наполеона. Фашисты топили этими книгами печи и камины.
Мы просили дать книги нам. Не разрешили.
С большим трудом удалось заполучить том И. А. Крылова. Это были басни, изданные еще при жизни автора, в 1825 году, в Париже. Басни напечатаны одновременно на трех языках — французском, итальянском и русском. Несколько дней немцы проверяли ее, прежде чем разрешили читать нам.
Во время обхода раненых я носил книгу с собой и передавал товарищам. Между строк в ней писались сообщения о положении на фронте. Они вселяли в нас уверенность в скорой победе.
Книгу басен И. А. Крылова мне удалось сохранить до дня освобождения из плена. Я вложил в нее две религиозные открытки, чтобы придать ей иной характер.
Она и сейчас находится у меня в домашней библиотеке и напоминает мне о друзьях-летчиках, с которыми я прошел суровые и тяжелые испытания».
В Гроссмеергофен привезли семерых молодых летчиков. Их закрыли в третьей камере. Рано утром доктор сделал им перевязки, но поговорить не удалось. Охранник дернул за рукав. Разговаривали только глазами.
Следующим утром опять разговаривали только глазами.
Дня через три из третьей камеры загрохали в дверь: