С затянутых серо-оранжевым дымом небес невозможно медленно летят на выжженную землю крупные хлопья снега. Нити кроваво-красного зарева, хрупкий звук дыхания и мертвое безмолвие рассветного часа ткут паутину мира из пугающих темных песен и легенд, что тихо шепчут под покровом ночи.
Меч выскальзывает из ослабевших рук, беззвучно падая у ног. Безупречная холодная сталь больше не отражает ни лучи восходящего солнца, ни лик девушки-воина. За запекающимися разводами – следами самой смерти – не видны выгравированные у рукояти заповеди. 忠 武 義 [10]погрязли в крови врагов.
Долина у подножия гор превратилась в братскую могилу для тысяч искалеченных душ и тел, что уже никогда не окажутся в землях родовых кладбищ и храмов.
Мэй опускается на колени перед кем-то совершенно незнакомым. Берет из окоченевших рук его маленький кинжал и аккуратно разрезает черную нить на шее. Снимает деревянный жетон, что носил каждый солдат императорской армии.
Хлопья снега валят и валят. Укутывают долину, заметая следы кровавой бойни.
Принцесса, не сдвигаясь с места, прожигает взглядом грязную ладонь с амулетом, сохранившим ценное для кого-то имя. Чи Фу – так его назвали отец и мать. Доспехи давят на грудь.
И средь гор, средь уснувших навечно солдат, сжимаются ладони в кулаки. Края деревяшки впиваются в кожу слабым укусом, а судорожно-рваный выдох рвется наружу. Закрываются глаза. Жгут веки соленые слезы, грязными ручьями стекающие по липким щекам.
И разносится над ущельем пронзительный крик, полный отчаянной боли, граничащей с безумием безысходности.
Голос ее хрустальным эхом отражается от гор, разносясь похоронной песнью под высоким небосводом ущелья. Прощальной песнью, полной скорби, – такой, какой не должен испытывать человек.
Боль!
Крик такой громкий, рождающийся где-то под левым ребром. И крошатся кости. И разрывается грудь.
Воин – воительница, Небо! – кричит изо всех сил.
А боль все не проходит. Как надрывающая сердца Хуанхэ, бурные воды которой каждый сезон весеннего равноденствия выходили из берегов, боль бушует и рвется наружу.
И когда боль полностью накрывает волной ее тело, когда дышать становится невозможно, тогда с криком выходит из нее весь воздух. И становится пугающе темно. Жарко и темно.
Здесь, в этом мире, Мэй раненой птицей бьется, мечется по огромной кровати, не ощущая холода спальни. Жар охватывает. Жар – такой настоящий, такой опаляющий!
Лишь ветер за стенами дворца тихо завывает раненым зверем, вторя ее чувствам, что разрывают грудь.
Там, во сне, она вдруг просыпается. И вот уже нет поля боя.
Видит знакомый навес шатра над головой. Да-да! Она снова в шатре, на походном ложе из мягкой рисовой соломы, укрытой несколькими слоями льняных простыней. Прохладный воздух касается разгоряченных плеч. И огнем заботливо объята каждая частичка, каждая клеточка в этот миг воистину хрупкого тела! И двинуться невозможно!
Боги, как больно!
– Прошу, не двигайся, Мэй! – Отчаянно, как отчаянно имя ее звучит. – Иначе придется звать лекаря.
Сон в этот миг каждую ночь менялся – словно бы время там ускорялось. Словно бы до утра Ночь хотела ей что-то показать, но всегда рассвет наступал раньше, чем она успевала.
Но не в этот раз.
В ночь Вершины зимы сновидение не спешит заканчиваться. Оттого Мэй явственно проживает всю боль – а ветер уж оглушает своим пугающе тихим заунывным свистом коридоры дворца.
Пытка кажется бесконечно долгой, пока что-то прохладное не остужает опаленную пламенем кожу.
Да, да – лекаря нельзя. Нельзя же? Почему нельзя?
Мэй старается кивнуть, но не уверена, выходит ли. Отчего же во сне никогда нельзя двинуться, когда хочется?
Ее руку отпускают, и тут же что-то прохладно-мягкое снова касается рваной кровоточащей раны под ребрами, даря восхитительнейшее, долгожданное умиротворение. Она терпеливо лежит, стараясь не шевелиться.
Непослушное дыхание выравнивается, и Мэй понимает, что чувствует аромат свежей мяты, и горечь сока толченых трав, и плавящийся сладковатый воск свечей.
– Вот так. – Со взмокшего лба аккуратно убирают прилипшие пряди, а она уже сознательно поворачивает голову чуть набок, следуя за мимолетным касанием. – Ты молодец.
Словно укротил поглощающий ее смертельный огонь, и нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть!
– А теперь поспи. – Убаюкивая, ее накрывают прохладной мягкой тканью. Противиться тихому властному голосу и ставшему вмиг расслабленному потяжелевшему телу невозможно.
– Нет-нет-нет… – По драгоценному персиковому шелку иссиня-черные волосы рассыпаются, мокнут к горячим липким вискам пряди, голова ее по подушкам мечется, дыхание сбивается сильнее, в галопе сердце заходится.
– Не уходи, не уходи… – бьется-бьется в груди, стучит сердечко, выступают бусины-капли холодного пота на лбу, сжимаются до побелевших костяшек руки в кулаки, а тонкие пальцы с силой впиваются в простыни.
Жар и холод сменяющими друг друга волнами обрушиваются на тело.
– Не уходи…
И хочется кричать ей: «Не оставляй! Кто бы ты ни был, не оставляй, прошу! Почему ты уходишь?!»
Но он всегда молча бросал ее в этот момент.
– Мэй… Ты можешь слышать меня?
Страшно! Боги, как страшно!
– Я здесь, Мэй.
Страх глушит его голос, страх сводит внутренности, страх леденит кровь и заставляет уста судорожно вторить и вторить:
– Не уходи… не уходи! – И уж не разобрать, во сне ли, наяву ли, но генерал так нужен ей!
– Я никогда тебя не оставлю. Услышь, пожалуйста! Я найду тебя…
– Юн!
Грохот!
То сильный порыв ветра, что разбушевался за стенами замка, вдруг постучал в ее окно – но дребезжание стекла заглушил вскрик вмиг вырвавшейся из пут сна девушки.
– Юн!
И имя генерала императорской армии горящим, дерущим горло криком остается на ее устах. Имя полыхает, опаляет губы, сердце все еще заходится в бешеном ритме, а Мэй быстро откидывает легкое одеяло, спускает босые ступни на каменный пол, устланный циновками и ткаными коврами, и дергает ткань золотого полога в сторону.
В ту ночь генералу Юну не спалось.
В сапфировых сумерках за окном завывала диким волком разбушевавшаяся вьюга, что скрывала звездное небо, стеной валил уже совсем не блестящий, но крупный пушистый снег. Белоснежные хлопья облепляли золото статуй и красное дерево резных скамеек в садах, пушистыми мантиями укутывали невысокие деревья и сугробами собирались на маленьких кустах роз.
Там, за стенами его спальни, должно быть, жутко холодно. Да и во дворце не лучше: рукотворный дом Сына Неба покорял необъятностью и просторами, золотом и шелками убранств, жемчугами и россыпью драгоценных камней, что украшали каждый предмет мебели. Но роскошь и богатство, что и не снились смертному, увы, не могли согреть даже сотни каминов. Лишь само Солнце за честь почитало возможность одаривать дворец теплом.
В здании же, где размещался генерал и солдаты, не бывшие евнухами, опочивальни были куда более скромными, а окна не такими огромными. Балдахины не из золотого расшитого бисером шелка, что дозволено было иметь лишь семье Императора, а из темно-бордового бархата, постели из плотного винного льна с вышитыми золотом Драконами, и камины, наполненные углями, дарили спальным комнатам больше тепла, чем им, наверное, дозволено было иметь.
Несколько больших свечей на низком столе у его кровати уже догорали, отбрасывая пляшущие тени на аскетичное для мужа его чина убранство комнаты, состоящее из кровати и топчана для ног, прикроватного столика и письменного стола с резным стулом, небольшого сундука и комодов.
Свечи таяли, расплываясь в хрустале лампад горячим воском, а утро совсем еще не приближалось.
В груди ныло тревожное предчувствие, как если бы вот-вот должно было что-то случиться. Но, видят Боги, он сделал все, чтобы это «что-то», имя которому он даже мысленно отказывался давать, не воплотилось в жизнь!
Юн ведь давно уже смирился с самым своим главным страхом. Научился с ним… Жить? Спать. Дышать. Скрывать мысли и прятать взгляды. Не замечать, не слышать, не ощущать – нет, не жить, наверное. Существовать, чтобы только жить могла она.
Нюйва [11] не всегда дарует крылья. Порой госпожа, тихо и нежно посмеиваясь, играючи режет их наживую, оставляя у лопаток две вечно кровоточащие раны. И все, о чем он смел мечтать и молить богиню, – быть милосердной к невинному дитяти, что не заслужила мук в этой жизни. Что по глупо-жестокому замыслу Небес была предначертана ему и связана с ним в каждой из эпох.
Мужчина тяжело вздыхает и бросает попытки уснуть. Поднимается с кровати, дергает полог и спускает ноги на каменный пол. Трет ладонями лицо до красноты, только бы избавиться от гнетущего, давящего чувства растущей, словно травы в садах дворца после дождя, тревоги.
Нет-нет! Это невозможно!
Невозможно! Она ничего не знает и не узнает! Ничего не поняла ни в те ночи, что якобы являли ей кошмары, которыми она непременно делилась с ним каждое утро перед тренировкой по стрельбе из лука, не поймет и в эту.
Юн поднимается на ноги. Пара шагов до камина – хватает вазон с углями. Одно движение – и искры летят из камина во все стороны, красными крошечными огоньками светятся в сумерках комнаты. Он упирается ладонями в каменную кладку, склонив голову вниз, жмурится.
Надо бы вызвать наложницу, пусть и претит до спазма мерзкой тошноты сама мысль о прикосновении не к желанному до одури телу.
Небо, помоги ему! Ибо битва с демоном проклятой страсти выматывала и иссушала с каждым днем все сильнее и сильнее. И если обуздать запретную любовь он мог, то губительное в своей силе желание с легкостью скидывало поводья контроля, стоило лишь покрову ночи укрыть Империю.