Спешка была вызвана и тем, что на конец лета был запланирован Международный конгресс математиков — первый с тех пор, как Перельман начал публиковать свое доказательство. Решение задачи Пуанкаре и вопрос о миллионе долларов обещали стать главными его темами.
Конгресс в Мадриде открылся 22 августа. Тем утром мировые СМИ получили пресс-релиз (с условием эмбарго на публикацию до полудня) о том, что Перельману присуждена медаль Филдса "за вклад в геометрию и революционный подход к изучению аналитической и геометрической структуры потоков Риччи". В документе говорилось, что "летом 2006 года математическое сообщество продолжает проверку доказательства Перельмана, чтобы убедиться в том, что оно полностью верно и что гипотезы действительно доказаны. После трех лет интенсивного изучения лучшие знатоки констатировали отсутствие в работе серьезных изъянов". Другими словами, официальный пресс-релиз отдал лавры победителя Перельману. В тот же день в продаже появился номер "Нью-йоркера" со статьей "Многоликая судьба", написанной автором книги "A Beautiful Mind" Сильвией Назар и научным журналистом Дэвидом Грубером. В статье была изложена история доказательства Перельманом гипотезы Пуанкаре и аналогичной заявки Цао и Чжу, поддерживаемых Яу. Приводились даже отрывки из беседы с Перельманом, которого американцы навестили в Петербурге. Авторы процитировали Майкла Андерсона: "Яу хочет быть императором геометрии. Он считает, что все должно исходить от него, что он должен все контролировать. Ему не нравится, когда кто-либо вторгается на его территорию".
Морган в беседе с репортерами "Нью-йоркера" опроверг заявления Цао и Чжу о наличии в доказательстве Перельмана неустранимых пробелов, которые китайским математикам якобы удалось заполнить. "Перельман сделал все сам целиком и без ошибок, — сообщил Морган корреспондентам "Нью-йоркера". — Не вижу в их [Цао и Чжу] работе ничего нового".
"Было так весело! — признался мне один математик. — Статья вышла во время конгресса. Множительная техника заработала на всю катушку. Я иначе скучал бы, а так было очень, очень весело".
29 августа в ежедневном бюллетене конгресса появились интервью с Цао и Карлсоном, директором Института Клэя. Цао похвалил Гамильтона и Перельмана, "гигантов и героев", которые "провели основную часть фундаментальных исследований", однако умолчал, что гипотезы Пуанкаре и геометризации доказал Перельман. По сути, Цао охарактеризовал Гамильтона и Перельмана как гигантов прошлого: они заложили фундамент, на котором современные математики сумели построить полное доказательство. Карлсон, с другой стороны, решительно заявил, что Перельман "выполнил все условия для награждения "Премией тысячелетия", и упомянул, что Институт Клэя воспользовался трудами Кляйнера и Лотта, Моргана и Тяня, Цао и Чжу как удовлетворяющими правилу о рецензируемой публикации.
Математики не привычны к скандалам, тем более публичным. Споры о приоритете случались и прежде (вспомним, например, историю с российским топологом Александром Гивенталем — один из учеников Яу заявил, что получил аналогичный результат раньше), но они никогда не попадали в масс-медиа. В отличие от ученых-гуманитариев и даже врачей, у математиков, с которыми беседовали Назар и Грубер, не было опыта общения с прессой. Когда они увидели свои мнения в журнале и в многочисленных ксерокопиях статьи, любезно сделанных коллегами, они пришли в ужас.
Яу через адвоката потребовал от "Нью-йоркера" опровержения, так как якобы никогда не пытался оспорить приоритет Перельмана. Три математика, чьи слова были процитированы в статье Назар и Грубера (в том числе Андерсон), принесли Яу извинения и дали разрешение на публикацию этих писем в интернете. Когда я встретилась с Андерсоном год спустя после скандала, он настойчиво возражал против того, чтобы я записывала наш разговор. Он также попытался убедить меня в том, что не-математики напрасно раздули скандал с участием Яу.
Перельман во всем этом не участвовал. Во-первых, он исключил себя из математического сообщества. Во-вторых, он никогда не был большим любителем интернета. Зато Рукшин (настоящий эксперт в разгребании содержимого блогов и ходьбе по гиперссылкам) был в курсе этого беспрецедентного скандала. Ему, видимо, доставляло удовольствие пересказывать Перельману то, о чем оба подозревали: математическое сообщество не способно заступиться за своего — даже за того, кто подарил математике самый дорогой подарок за сто лет.
Круг математиков в Соединенных Штатах, да и вообще в мире, очень узок и миролюбив. "Это одна из самых приятных сторон математики, — объяснил мне Джон Морган где-то через год после скандала. — Этим она отличается от социологии или истории, где так много политики. Может быть, это одна из причин, почему люди стараются не ввязываться в такие скандалы, надеясь, что они утихнут сами собой. Стоит только начаться войне между двумя лагерями, как факультет взрывается. Последователи ученого X отмежевываются от сторонников ученого Y и его противников и так далее, и от этого никому нет никакой пользы. Лучше пусть факультет остается местом, где приятно работать. Это же прекрасно: немного людей, которые понимают, что они делают, и любят свое дело. Сообщество математиков — это сообщество людей, уважающих друг друга".
Действительно, в основном это так. Но, поскольку сообщество так немногочисленно, никто не желает сжигать мосты, тем более в случае с могущественным Яу Шинтуном, в распоряжении которого целая армия учеников на двух континентах. Тот, кто вступает с ним в конфликт, должен побеспокоиться о карьерных перспективах собственных учеников. Кроме того, Яу находится в центре обширного, оживленного интеллектуального сообщества, отрыв от которого для большинства математиков стал бы настоящей трагедией.
Современное западное математическое сообщество действует как корпорация, пусть и небольшая. Оно защищается от окружающего мира. Возможность работать зависит от согласия и сотрудничества. Однако в силу узости своего круга математики иногда ведут себя как семья, жертвующая идеалами и принципами ради общих интересов и взаимодействия. Перельману было мало дела до корпораций, кланов и семей, за исключением собственной матери. Он просто не понимал, как это устроено. И поэтому предпочитал просто не иметь к этому отношения.
Примерно за год до того, как летом юоб-го разразился грандиозный скандал, организационный комитет Международного математического конгресса отправил Григорию Перельману приглашение прочитать лекцию в Мадриде во время форума. Оргкомитет и наградной комитет работают независимо друг от друга. Имена их членов не разглашаются до открытия конгресса. Публике заранее известны только имена председателей.
Перельман не ответил ни на это письмо, ни на последующие. Представитель оргкомитета связался с Кисляковым (Перельман тогда еще работал в Институте им. Стеклова), а тот позвонил Перельману домой. Перельман объяснил, что он оставил письма без ответа именно потому, что имена членов комитета были секретом: он не станет иметь дела с заговорщиками.
Кисляков передал замечание Перельмана оргкомитету, и комитет сообщил имена своих членов. Поскольку Перельман снова не ответил, оргкомитет снова прибег к посредничеству Кислякова. Перельман объяснил ему, что оргкомитет предоставил слишком мало информации и сделал это слишком поздно, поэтому он не намерен больше это обсуждать.
Нежелание Григория Перельмана сотрудничать с оргкомитетом — из-за этого он не поехал на конгресс — стало для организаторов настоящим ударом. Было абсолютно ясно, что доказательство гипотезы Пуанкаре станет главной темой конгресса. В то же время комитет по присуждению медали Филдса, действующий независимо от оргкомитета, назвал Перельмана среди других награжденных.
Медаль Филдса (ее иногда называют Нобелевской премией для математиков, которых, как известно, Альфред Нобель обошел в своем завещании) вручается каждые четыре года ученым, не достигшим возраста сорока лет. Число лауреатов должно быть больше двух и меньше четырех. Перельману должно было исполниться сорок перед конгрессом, и у него был последний шанс получить эту премию. И хотя к лету 2005 года топологи пришли к консенсусу, что Перельман все-таки доказал гипотезу Пуанкаре, и комитет знал об этом консенсусе (Джефф Чигер был одним из членов комитета), точка еще не была поставлена. Кляйнер и Лотт, Морган и Тянь еще не закончили проверку доказательства, поэтому никто не мог гарантировать, что в доказательстве не будет выявлена серьезная или даже непоправимая ошибка, как предсказывал Яу. Филдсовский комитет подготовил приглашение для Перельмана, в котором в обтекаемых формулировках предложил принять медаль — настолько обтекаемых, что в нем, как и в пресс-релизе в следующем году, не упоминалось о том, что Перельман доказал гипотезу Пуанкаре.
Обычно имена людей, награжденных медалью Филдса, не раскрываются (об этом не знают и сами лауреаты) до тех пор, пока об этом не объявят на Международном математическом конгрессе. Конечно, организаторы приглашают лауреатов в числе прочих математиков на конгресс и заранее планируют их выступления. Но Перельман отказался выступать, и поэтому потребовалось специальное приглашение.
Вообразите реакцию Перельмана. Он получил научный результат. Что теперь может предложить ему математическое сообщество? Признание его заслуг — вместе с тремя другими учеными, чей вклад не может сравниться с доказательством гипотезы Пуанкаре? Признание, которое больше похоже на попытку лишить его авторства? Если Перельман прежде не видел, что математика приобретает худшие черты политики, то сейчас это было очевидно.
Чтобы убедиться в том, что Перельман может согласиться поехать на конгресс и принять награду, Филдсовский комитет поручил своему председателю, президенту Международного математического союза, оксфордскому профессору сэру Джону Боллу посетить Перельмана в Петербурге. Миссия была сложной, но беспрецедентным был и повод для визита — вероятное доказательство гипотезы Пуанкаре. Сама личность лауреата тоже была неординарной.