арственной безопасности кое-что и узнали…
— Вы представляете себе, Хансен, что означает изменение системы сигнализации?
— Может быть, здесь индивидуальные осечки? — вмешался в разговор Шукк.
Коллинз удивлённо уставился на него.
— Пятеро в Магдебурге, теперь семеро в Лейпциге… И каждый раз по объекту главного телеграфа! Индивидуальные ошибки? Это просто смешно, Шукк!
Шукк почувствовал — дал маху, и цинично заметил:
— Но мы ведь планировали потери: двадцать человек, восемнадцать в лучшем случае…
Коллинз потерял терпение. Он не закричал на Шукка, но сдержал себя с трудом. Руки его дрожали.
— Да, да… — хрипло сказал он. — Но не за четыре недели! Ну, на сегодня довольно… Вот что, Хансен. Боевик в конце недели отменить. Остальное сообщу позже.
Пегги заглянула в кабинет.
— Майор, главное управление!
Коллинз быстро схватил трубку.
— Майор Коллинз слушает. — Машинально поправил костюм. — О’кэй, сейчас буду.
Коллинз медленно положил трубку.
— Мистер Хансен, мне сейчас потребуется план расстановки тайных передатчиков и мест приземления самолётов. Вы, Шукк, на сегодня свободны. Да, скажите чеху, пусть приготовит автомобиль. Через час я выезжаю во Франкфурт.
Коллинз вышел из виллы и направился к своему домику, стоящему в глубине сада. Там была только одна комната да ещё передняя, служившая Франтишку чем-то вроде дежурки. Здесь стояла его койка, окружённая всевозможными опасными для жизни вещами: над койкой висел пистолет-пулемёт, рядом с ним на полочке лежали гранаты со слезоточивым газом, а со стены улыбались три балерины, сфотографированные почти в полный человеческий рост. В комнате Коллинза «роскошь» была сведена к минимуму. Офицерская кровать-раскладушка, рядом шкаф, в углу душ. Сразу же за дверью стоял массивный холодильник.
Но вот Франтишек подогнал сверкающий хромированными деталями мощный автомобиль шефа. Коллинз перекинул через руку плащ и вышел во двор. Франтишек выпрыгнул из автомобиля и распахнул перед майором дверцу. Он всё умел делать быстро и как-то жизнерадостно, будто бы оказывал любезность, а не выполнял приказ.
Хансен и Шукк не отрывали взгляда от машины майора, пока она не скрылась из виду. Они стояли у открытого окна в сад. Шукк озабоченно покачал головой.
— Скрылся… — недовольно сказал он. — А я только хотел поговорить с ним… В отношении аванса.
Хансен насмешливо поднял брови.
— Сколько?
Шукк немного помялся, облизнул пересохшие губы.
— Ну, для начала что-нибудь около ста марок…
Хансен улыбнулся и полез за бумажником.
— Для казино? — спросил он строго.
— Нет, нет, — довольно сказал Шукк, — что ты, дружище, — налог в пользу церкви.
Шукк, не считая, быстро спрятал банкноты.
— Удивительно! Чем больше люди хотят иметь денег, тем их становится меньше. Вы не разделяете этого мнения, Хансен?
Подозрителен каждый
«Совершенно секретно» — эти слова, казалось, носились в воздухе конференц-зала главного управления во Франкфурте-на-Майне. Начальник военной разведки открыл заседание одним движением руки. Он был в штатском, этот генерал, но каждый из собравшихся знал, что за его плечами мощь крупнейшей на Западе разведывательной организации. У него был пытливый взгляд исследователя, благородная серебряная седина — одно из тех лиц, портреты которых так охотно помещают на обложках журналов.
За широким овальным столом непринуждённо расселись приглашённые. Двое штатских профессорского типа, майор Коллинз, ещё один майор из генерального штаба и известный психолог полковник Рокк.
Генерал коротко кашлянул. Его взгляд ещё раз пристально ощупал каждого из присутствующих за столом.
— План операции «Е» готов, — сказал он медленно. — Сегодня он должен быть утверждён. План распадается на три фазы: психологическая подготовка операции, диверсионная деятельность, военно-стратегические акции. Начнём с первой фазы. Прошу…
Один из господ в штатском выпрямился.
— Психологическая подготовка протекает удовлетворительно. Радио, телевидение и пресса сконцентрировали свои усилия для достижения двух целей: создания атмосферы обеспокоенности за свою судьбу и развития психоза массовых побегов.
Второй из штатских тут же подхватил:
— Ядро диверсионной деятельности заключается в непрерывном укреплении существующих антикоммунистических групп путём проникновения сил со стороны Запада.
Коллинз встал из-за стола и подошёл к стене, наполовину закрытой картой Германской Демократической Республики. Указывая на ярко раскрашенные пункты, доложил:
— Сеть радиопередатчиков готова к действию. Мы в курсе любого перемещения войск в зоне. Подготовительная разведка для занятия таких важных объектов, как радиостанции, телевизионные станции, почтовые и телеграфные отделения, будет закончена в ближайшее время…
Сидевший за столом штатский снова взял слово:
— В нужный момент мы даём сигнал диверсионным группам в зоне и немедленно создаём обстановку гражданской войны, то есть как раз ту ситуацию, в которой возможно военное вмешательство и осуществление захвата зоны.
Его прервал майор из генерального штаба. Он подошёл к Коллинзу и, помогая своему докладу хищными движениями костлявой руки, заявил:
— Ложные удары по линии Любек — Берлин, Гельмштедт — Берлин начинаются строго одновременно. Следует прорыв из Западного Берлина в Восточный. Цель — объединение с воздушными десантами. И, наконец, главный удар: вдоль чешской и польской границ.
Майор повернулся к генералу и чётко добавил:
— Исполнитель захвата — бундесвер. Оккупационная армия и контингенты НАТО приводятся в боевую готовность.
Майор помолчал. Генерал кивнул ему, и тот занял своё место за столом; рядом уселся Коллинз.
Следующие слова генерал произнёс, едва шевеля губами:
— Акция захвата органически вытекает из осенних манёвров войск союзников. Мне не хотелось бы подчёркивать, что эти действия встретят восточногерманский режим абсолютно неподготовленным.
Генерал вяло указал на папки, лежащие перед Коллинзом и двумя другими, в штатском. На папках ярко выделялись белые штампы.
— Господа, — сказал он, — вам, надеюсь, известны эти штампы на ваших папках? Они означают высшую секретность. При разглашении или утрате материалов, независимо от того, какие обстоятельства к этому привели, военный суд вряд ли найдёт смягчающие вину обстоятельства… Благодарю вас, господа.
Все встали. Выходили по одному. Неторопливо и безмятежно, будто случайно встретились в кафетерии и теперь направляются по своим делам.
Майор Коллинз уже стоял в дверях, когда полковник Рокк позвал его:
— Минуточку, майор!
Коллинз вернулся в конференц-зал. Он не казался удивлённым.
— Слушаюсь, сэр.
Полковник Рокк смотрел на Коллинза с явным неодобрением. Этот мускулистый майор — одна из главных карт в игре, но полковник почти не сомневался, что майор доставит ему ещё немало огорчений.
— Вам нанесли порядочный урон, майор? — спросил полковник.
Коллинз устало повёл плечами. Генерал строго взглянул на Коллинза.
— Вы не ответили на вопрос полковника, Коллинз. Что, в Вюрцбургском центре «прокол»?
— Я не уверен…
Генерал посмотрел на Рокка. Тот снял очки в тяжёлой роговой оправе и старательно протирал стёкла.
— А вот я считаю это возможным, — заметил полковник.
Коллинз закусил губу.
— Простите, господа, но я чувствую, что…
Генерал недовольно прищурил глаза.
— А нас не интересует то, что вы чувствуете, майор. Приведите в порядок свои берлинские дела, затем возвращайтесь в Вюрцбург и вооружитесь увеличительным стёклышком… Если в Вюрцбурге «прокол», Коллинз, то отвечать придётся вам.
Коллинз устало выпрямился.
— Слушаюсь, сэр!
Он быстро вышел, жилка на лбу опять задрожала. Генерал, провожая его взглядом, заметил:
— Никаких подозрений! Удивительно…
Полковник Рокк усмехнулся.
— В нашем деле подозрителен каждый… И это основное правило.
Генерал снова повернулся к окну, вглядываясь в уличную толчею.
— Тогда вот что, полковник. Займитесь-ка Вюрцбургом. Думаю, что это задание как раз для вас.
Ювелирная работа
Хансен знал, что сегодня вечером наступит решительная минута. Капли пота катились по его застывшему, как маска, лицу, будто он занимался тяжкой физической работой. Прямо на ковре в кабинете Коллинза были разбросаны листы бумаги с бесконечными колонками пятизначных цифр. Вновь и вновь Хансен вычёркивал из колонок цифру за цифрой, строчку за строчкой. В кабинете была почти полная темнота. Хансен набирал на дисках массивного сейфа цифру за цифрой; присвечивал себе фонариком, похожим на длинный и толстый карандаш. Фонарик он держал в зубах, и яркий лучик света освещал пять небольших дисков с цифрами в нише передней стенки сейфа. Всё новые и новые сочетания цифр появлялись на дисках, и после каждой попытки Хансен брался за ручку сейфа, пытаясь повернуть кольцо. Опять напрасно… Ещё одно число… Хансен поднял голову. В передней комнате послышались шаги. Это могла быть только Пегги. Одним прыжком Хансен был у двери, быстро запер её, спрятал ключ. Лампа, зажатая в зубах, погасла… Ну конечно, это Пегги…
Хансен облегчённо улыбнулся, а Пегги долго что-то искала в своём письменном столе, потом ушла. Теперь можно снова заняться сейфом. Вновь набрал первые четыре цифры… Девять… семь… пять… три… Почувствовал, как задрожали кончики пальцев: вот сейчас последнее число. Это оно, это должно быть оно. Только единица, только единица 97531! 97531… Ручка медленно повернулась. Тяжёлая дверь сейфа отворилась.
Хансен заглянул в сейф. Напряжение исчезло, будто кто-то провёл по лицу мягким платком. За тяжёлой дверью сейфа находилась ещё одна сплошная дверь, в свете фонарика сверкнул сложный замок-предохранитель. Ничего не поделаешь, во всяком случае, на сегодня — всё… Минута острого разочарования, потом Хансен принялся убирать следы своей напряжённой работы над сейфом шефа. Но всё-таки результат был: 97531. Неделями Хансен мудрил над наборными дисками сейфа. Наконец-то… И ради этого всего он вот уже три года сидит в Вюрцбурге, «дослужился» до руководителя группы, стал заместителем самого Коллинза.