(что-то бормочет).
Б е л А м о р. Адмирал, у меня, кажется, появилась мысль! Давайте отойдем в сторону от планеты и устроим гонки. Кто первый подойдет к цели, тот и поставит бакен.
К в а з й р и к с (с сомнением). Но я не знаю предельной скорости вашей шлюпки.
Б е л А м о р. А я — скорости вашего крейсера. Риск обоюдный.
(Далее в стенограмме следует уточнение деталей, и на этом она обрывается.)
В десяти световых годах от планеты они нашли замшелый астероид и решили стартовать с него. Гонки продолжались с переменным успехом. Сначала Бел Амор вырвался вперед, а суперкрейсер все никак не мог оторваться от астероида. Контр-адмирал буйствовал и обещал то всех разжаловать, то присвоить внеочередное звание тому прыгушатнику, который поднимет в космос эту свежеспущенную со стапелей рухлядь. Адъютант-лейтенант Квазиквакс стал капитаном 3-го ранга: он спустился в машинное отделение и, применив особо изощренные выражения, помог кочегарам набрать первую космическую скорость.
К половине дистанции суперкрейсер настиг Бел
Амора, и оба звездолета ноздря в ноздрю плелись в пылевом скоплении со скоростью 2 св. год/ч; плелись до тех пор, пока у Бел Амора не оторвался вспомогательный маршевый двигатель.
— У вас двигатель оторвался! — предупредительно радировали с крейсера.
— Спасайся, кто может! — запаниковал Стабилизатор и выбросился в космическое пространство.
Бел Амор сбавил скорости и осмотрелся. Положение было паршивое. Еще немного — и того…
На последних миллиардах километров суперкрейсер вырвался далеко вперед и первым подошел к планетке. Тем гонки и закончились. Для Бел Амора наступило время переживаний, но переживать неудачу ему мешал Стабилизатор. Тот плавал где-то в пылевом скоплении и просился на борт.
— Пешком дойдешь! — отрезал Бел Амор. — Как в драку, так принципы не позволили?
— Надо не кулаками, а умом брать, — уныло отвечал Стабилизатор.
Бел Амор вздохнул и… навострил уши. Там, у планеты, с кем-то неистово ссорился контр-адмирал Квазирикс.
— Вас тут не было, когда мы были! — кричал контр-адмирал. — У меня есть свидетель! Он сейчас подойдет и подтвердит!
Незнакомый грубый голос возражал:
— Тут никого не было, когда я подошел. Вы мешаете мне ставить бакен!
— У меня есть свидетель! — повторял контр-адмирал.
— Знаю я этих свидетелей! Я открыл эту каменноугольную планетку для своей цивилизации и буду защищать ее всеми доступными средствами до победного конца! Не знаю я ваших свидетелей и знать не хочу.
Бел Амор приблизился и обнаружил на орбите такой огромный звездолет, что даже суперкрейсер рядом с ним не смотрелся.
— В самом деле, свидетель… — дивился Грубый Голос, заметив звездолет Бел Амора. — В таком случае предлагаю обратиться в Межцивилизационный арбитраж.
Контр-адмирал Квазирикс застонал, а у Бел Амора появилась надежда поправить свои дела.
— Адмирал, — сказал он. — Переговоры никогда не закончатся. Вы же сами видите, что происходит. Давайте разделим планету на три части и возвратимся домой, а потом наши цивилизации без нас разберутся.
— Почему на три части? — послышался новый голос. — А меня вы не принимаете во внимание?
— Это кто еще?!
К планете подкрадывалась какая-то допотопина… паровая машина, а не звездолет. Там захлебывались от восторга:
— Иду, понимаете, мимо, слышу, ругаются, принюхался, пахнет жареным, чувствую, есть чем поживиться, дай, думаю, сверну, спешить некуда, вижу, планетка с запасами аш-два-о, да у нас за такие планетки памятники ставят!
— Вас тут не было! — вскричали хором Бел Амор, контр-адмирал и Грубый Голос.
— По мне — не имеет значения, было, не было… — резонно отвечала паровая машина. — Дело такое: прилетели— ставьте бакен. Бакена нет — я поставлю.
— Только попробуйте!
— А что будет?
— Плохо будет!
— Ну, если вы так агрессивно настроены… — разочарованно ответила паровая машина. — Давайте тогда поставим четыре бакена… О, глядите, еще один!
Увы, паровая машина не ошиблась: появился пятый. Совсем крохотный. Он огибал планетку по низкой орбите над самой атмосферой.
— Что?! Кто?! — возмутились все высокие договаривающиеся стороны. — Пока мы тут болтаем, он ставит бакен! Каков негодяй! Вас тут не было…
— Нет, это не звездолет… — пробормотал контр-адмирал Квазирикс, разглядывая в подзорную трубу вновь прибывшую персону. — Это бакен! Кто посмел поставить бакен?! Я пацифист, но сейчас я начну стрелять!
Это был бакен. Он сигналил каким-то странным, незарегистрированным кодом.
Все притихли, прислушались, пригляделись. Низко-низко плыл бакен над кислородной, нефтяной, каменноугольной, водной планетой, и планета уже не принадлежала никому из них.
У Бел Амора повлажнели глаза, Грубый Голос прокашлялся, сентиментально всхлипнула паровая машина.
— Первый раз в жизни… — прошептал контр-адмирал Квазирикс и полез в карман за носовым платком. — Первый раз присутствую при рождении… прямой из колыбельки….
— Потрясающе! По такому случаю не грех… — намекнула паровая машина.
— Идемте, идемте… — заторопился Грубый Голос. — Нам, закостеневшим мужланам и солдафонам, нельзя здесь оставаться.
Бел Амор молчал и, не отрываясь, глядел на бакен.
Бакен сигналил и скрывался за горизонтом.
Это был не бакен. Это был первый искусственный спутник этой планетки.
Вячеслав Рыбаков. ХУДОЖНИК
Лес был бесконечен. Плоская, душная мгла обволакивала тело туго и незримо. Иногда в ней вспыхивали багровые огоньки глаз — то ли зверя, то ли духа, и художник замирал, стараясь не дышать. Дважды ему попадались маленькие поляны, и тогда можно было взглянуть на мерцающие в вышине звезды, такие спокойные и голубые после опасных звезд леса. Но потом вновь приходилось нырять в сладковатую затхлость под низкими кронами. Лес кричал и выл, лес зловонно дышал, иногда доносились крадущиеся шаги — то ли зверя, то ли духа… Художник мечтал услышать голос птицы Ку-у, птицы его предков, — это значило бы, что он на верном пути. Но лес кричал иными голосами. Художник шел из последних сил, все сильнее припадая на искалеченную ногу, облизывая спекшиеся губы сухим языком.
Посреди очередной поляны он остановился и запрокинул шишковатую голову. Над ним, обрезанный темными тенями ветвей, мерцал звездный туман, клубясь по высокому, неистово синему своду. Звезды всегда помогали художнику. Стоило их увидеть — и самые сложные картины всегда получались хорошо. Художник не понимал, почему другие не любят смотреть на звезды.
Со сдавленным стоном он опустился на влажную землю и коротко обратился к Ку-у, прося помощи. Только знак. Больше не надо ничего, только знак, остальное он сделает сам. Он будет неутомим, как ветер, он вечно будет идти, не замечая боли, — только знак, что путь выбран верно, что страдания не напрасны. Но не было знака.
…Он кончил рисовать медведя и приготовился проткнуть его где полагалось черточками копий.
Род рос, ему нужна была пещера побольше. Но в единственной пещере, которую удалось найти в округе, жил медведь. Надо было его убить. С такой задачей род не сталкивался давно — только самые старые помнили, как убивать медведя, да и то каждый из них советовал свое.
Чья-то тень упала на стену, и художник услышал за спиной знакомое дыхание. Художник обернулся. Вождь некоторое время внимательно рассматривал картину, а потом сказал:
— Хорошо. — Помедлил и добавил: — Хватит.
— Что — хватит? — удивился художник.
— Рисовать — хватит.
— Надо копья.
— Не надо копья.
— Не надо копья?
— Не надо копья. Мы не будем плясать у картины.
Художник опустил выпачканные красками руки.
— Мы не пойдем на медведя?
Вождь прятал глаза.
— Мы пойдем на медведя, — ответил он. — Мы не будем плясать у картины. Ты не будешь рисовать копий. Ты не будешь рисовать ничего.
Художник медленно поднялся, и его помощник, деловито растиравший глину, поднялся тоже.
— Как же можно не рисовать копий? — растерянно спросил художник. — И как же можно ничего не рисовать?
— Ты будешь охотиться, как все, — с внезапной твердостью сказал вождь. — Твой помощник тоже будет охотиться, как все. Рисовать не надо. Вы, двое мужчин, тратите все время на дело, с которым справится любая старуха. Это глупо. — Он помолчал. — Рисовать не надо. Мы сотрем все это. — И он широко взмахнул рукой в сторону стены художника.
Художник посмотрел на вождя, а потом повернулся к своим картинам. Здесь были все звери, каких только видели глаза людей. И люди здесь тоже были. В каждом из них был кусочек вечного неба, в каждой линии искрились звезды. Не рисовать художник не мог.
— Я не дам, — хрипло сказал он и вновь повернулся к вождю. — Пускай останется. — И чтобы сделать свои слова более весомыми, страшно оскалился и зашипел, пригибаясь, хотя прекрасно понимал: если они решили, они сотрут. Он только не мог понять зачем.
— Мы решили, — сказал вождь и уставился художнику прямо в глаза. — Они не нужны и мешают.
— Кому мешают? — спросил художник.
Вождь стиснул кулаки. Каждый из них был величиной чуть ли не с голову художника. Художник старался не смотреть на эти кулаки.
— Кому мешают? — отчаянно спросил он еще раз, и вдруг его помощник тоже стиснул кулаки. Вождь недобро покосился на помощника и медленно сел, скрестив могучие ноги, бугристые от шрамов.
— Садись и ты, рисующий людей и зверей. — Он стукнул по земле рядом с собой. — Ты хочешь говорить, тогда поговорим, раз ты хочешь. И ты садись, растирающий глину. Нет, не здесь, а там садись, чтобы не слышать, что я буду говорить.
— Почему он не будет слышать, что ты будешь говорить? — спросил художник. — Он растирает глину. Я велю ему остаться здесь.
— Ты не велишь ему остаться здесь, — возразил вождь. — Потому, что я хочу говорить так, чтобы он не слышал, а только ты слышал.
— Я хочу, чтобы он слышал все, что слышу я, — упрямо сказал художник, но вождь лязгнул челюстями и гулко ударил себя в волосатую грудь.