Совершенная конкуренция
Трудно вообразить общество, обладающее крайней степенью изменчивости. Конечно, общество должно иметь какую-то постоянную структуру, в противном случае как бы оно могло поддерживать сложнейшие отношения цивилизации? И тем не менее такое общество можно не только постулировать: оно уже подробно и широко изучалось в рамках теории совершенной конкуренции. Совершенная конкуренция обеспечивает для экономических единиц альтернативные ситуации, которые лишь отчасти уступают тем, которые они имеют в настоящий момент. В случае малейшего изменения обстоятельств экономические единицы готовы быстро отреагировать. При этом их зависимость от существующих отношений поддерживается на минимальном уровне. Результатом является общество, обладающее крайней степенью изменчивости, но которое в то же время может и совсем не изменяться.
Я принципиально не согласен с теорией совершенной конкуренции, но я использую ее в качестве отправной точки, потому что она имеет отношение к концепции общества крайней степени изменчивости. Объясняя,-[12] чем я не согласен с подходом классической экономики, я могу пролить больше света на это понятие, чем если бы я пытался рассматривать его отдельно. Мое основное возражение теории совершенной конкуренции состоит в том, что она предполагает статическое[13] равновесие, в то время как я считаю, что открытое общество должно находиться в состоянии динамического неравновесия.
Совершенная конкуренция описывается экономической теорией следующим образом: большое число индивидов, каждый со своей собственной шкалой ценностей, сталкиваются с большим количеством альтернатив. из которых они могут свободно выбирать. Если каждый человек осуществляет свой выбор рационально, он в результате выберет себе то, что ему действительно подходит и нравится. Затем классическая теория доказывает, что благодаря большому количеству альтернатив выбор одного индивида не мешает другим индивидам осуществлять свой выбор, таким образом, совершенная конкуренция означает положение, которое максимально обеспечивает благополучие каждого.
На самом доказательстве этого утверждения я остановлюсь ниже; давайте сначала рассмотрим исходные посылки. Теория строится на том, что существует большое количество единиц, каждая из которых обладает точным знанием и мобильностью. У каждой единицы своя собственная шкала преференций, и каждой дается определенная шкала возможностей. Даже поверхностное рассмотрение показывает, что эти посылки совершенно нереалистичны. Недостаток точного знания является одним из исходных пунктов этого изучения, а также научного метода в целом. Совершенная мобильность отрицает основной капитал и специализацию труда, которые являются неотъемлемыми частями капиталистического способа производства. Экономисты так долго терпели эти неприемлемые предположения потому, что они приносили очень желаемые результаты. Во-первых, экономика таким образом получала статус науки, сравнимой с физикой. Сходство между статическим[14] равновесием совершенной конкуренции и ньютоновской термодинамикой не случайно. Во-вторых, доказывалось, что совершенная конкуренция повышает благосостояние каждого.
В действительности условия приближаются к условиям совершенной конкуренции только тогда, когда новые идеи, новая продукция, новые методы, новые преференции держат людей и капитал в движении. Мобильность имеет свои недостатки: передвижение не обходится даром. Однако люди все-таки постоянно находятся в движении, привлекаемые лучшими возможностями, или стронутые с места изменившимися обстоятельствами, а как только они трогаются с места, они, естественно, ориентируются на более привлекательные возможности. Они не обладают точным знанием, но, находясь в движении, они узнают о большем количестве альтернатив, чем если бы они всю жизнь сидели на одном месте. Они, конечно, возражают, когда на их место претендуют другие люди, но, зная о таком большом количестве других возможностей, они не так сильно прикованы к своей нише, и им труднее получить поддержку от тех, кто фактически или потенциально находится в подобном положении. Так как люди перемещаются чаще, у них развивается определенная легкость приспособления, что снижает важность специальных навыков, которые они могли приобрести. То, что можно назвать «эффективной мобильностью», заменяет нереалистичное понятие совершенной мобильности, и критический тип мышления занимает место точного знания. Результатом является не совершенная конкуренция, как она определяется в экономической науке, но состояние, которое я буду называть эффективной конкуренцией. От совершенной конкуренции ее отличает то, что ценности и возможности постоянно меняются.
Если равновесие когда-нибудь будет достигнуто, то условия эффективной конкуренции перестанут действовать. Каждая единица будет занимать определенное положение, менее доступное для других просто потому, что человек, занимающий его, будет за него бороться. Поскольку он выработал уже определенные навыки и умения, перемещение на другое место будет ему невыгодно. Он изо всех сил будет сопротивляться любым поползновениям на его место; в случае необходимости он скорее пойдет на потери в зарплате, чем уйдет с этого места, особенно принимая во внимание то, что ему непременно придется столкнуться еще с чьим-то законным интересом. Имея в. виду его укрепленную позицию, а также жертвы, на которые он готов идти, чтобы защищать ее, постороннему будет трудно конкурировать с ним. И вместо практически бесконечных возможностей, каждая единица тогда будет более или менее привязана к существующему положению вещей. А не будучи наделены абсолютным знанием, они могут даже не осознавать, какие возможности они упускают. Как это далеко от совершенной конкуренции!
Нестабильность
Интересно посмотреть, чем отличается наш. анализ совершенной конкуренции от классического. До некоторой степени я это уже сделал в «Алхимии финансов», но там я не так определенно и убедительно высказался, как мог бы. Я не утверждал того, что в обществе крайней степени изменчивости ценности в целом рефлексивны; я просто выбрал несколько проявлений рефлексивности и показал, как они могут приводить к нестабильности. Возможно, самый убедительный пример был связан с валютной биржей, где я показал, что в условиях свободно колеблющегося обменного курса спекулятивные сделки приобретают прогрессивно увеличивающийся вес, и параллельно биржевая игра приобретает менее хаотический характер, приводя к прогрессивно увеличивающимся колебаниям в обменном курсе до тех пор, пока в конце концов система не разрушится.
Если мое утверждение, что ценности в целом имеют рефлексивный характера истинно, из этого следует, что нестабильность является всеобщей проблемой в открытом обществе. Это суждение прямо противоречит классической теории совершенной конкуренции, которая предполагает, что нормальное преследование личного интереса обеспечивает равновесие. Вместо равновесия свободная игра рыночных сил приводит к вечному процессу изменения конъюнктуры, в котором одни эксцессы сменяют другие. При определенных условиях, особенно в тех случаях, когда это связано с кредитами, диспропорция может увеличиваться, пока не наступит перелом. Это мало похоже на статическое равновесие совершенной конкуренции, при которой рациональное преследование собственных интересов приносит наибольшее благо наибольшему числу, людей.
Этот вывод открывает ящик Пандоры. Классический анализ полностью основывается на частном интересе, но если преследование частного интереса не приводит к стабильности системы, встает вопрос: достаточно ли частного интереса для обеспечения выживания системы? Ответом будет громогласное «нет». Как я уже писал в «Алхимии финансов», стабильность финансовых рынков может быть обеспечена только путем какого-то регулирования. И как только мы делаем стабильность целью политики, возникают другие достойные цели. Конечно, в ситуации стабильности также должна быть сохранена конкуренция. Общественная политика, направленная на сохранение стабильности и конкуренции и бог знает чего еще, находится в противоречии с принципом свободной конкуренции. Что-то одно наверняка неправильно.
Девятнадцатый век можно считать временем, когда свободная конкуренция была общепринятым и фактически господствующим экономическим порядком на большей части земного шара. Ясно, что она не характеризовалась равновесием «но экономической теории». Это был период бурного экономического роста, во время которого развивались новые формы экономической организации и границы экономической активности раздвигались по всем направлениям. Старая структура экономического регулирования была разрушена. Рост был таким бурным, что на планирование просто не было времени; все так резко менялось, возникали дотоле неизвестные явления, с которыми никто не знал. как обращаться. Государственный механизм был не приспособлен к тому, чтобы взять на себя дополнительные задачи; он едва справлялся с поддержанием законности и порядка в безмерно разросшихся городах и на раздвигающихся границах.
Как только скорость роста замедлилась, механизмы государственного регулирования начали догонять требования, к ним предъявляемые. Стали собирать статистические данные, взимать налоги и бороться с самыми вопиющими аномалиями и злоупотреблениями свободной конкуренции. У стран, только встававших на путь индустриализации, перед глазами был пример их предшественников. Впервые государство оказалось в положении, когда оно могло эффективно осуществлять регулирование промышленного развития, и люди получили реальную возможность выбирать между свободной конкуренцией и планированием. Это явилось концом золотой эры свободной конкуренции: сначала появился протекционизм, а потом и другие формы государственного регулирования.
Недавно принцип свободной конкуренции пережил мощное возрождение. Президент Рейган вызвал волшебного духа рынка, а Маргарет Тэтчер провозгласила политику «выживает сильнейший». Снова сейчас мы живем во времена быстрых перемен, особенно в Европе. Здесь не место обсуждать политические рецепты, я это сделаю ниже. Единственное, что мне хотелось бы подчеркнуть в этой главе, что узкий частный интерес не обеспечивает адекватной системы ценностей, которая позволила бы нам справиться с политическими вопросами сегодняшнего дня. Нам необходимо подумать о пересмотре нашей системы ценностей, принять что-то, ориентирующее на выживание системы, а не просто на личное процветание.
Свобода
Эффективная конкуренция не обеспечивает состояния равновесия, но она максимально увеличивает индивидуальную свободу путем уменьшения зависимости равновесия от существующих отношений. Свобода обычно рассматривается как право или система прав – свобода слова, передвижения, вероисповедания, – гарантируемая законом или конституцией. Это слишком узкий взгляд. Я бы придал этому слову более широкое значение. Под свободой я понимаю возможность альтернативы. Если альтернативы данному положению индивида намного менее привлекательны, чем то, что он имеет, или если изменение положения связано с большой затратой усилий и жертвами, люди остаются в зависимости от существующего положения и подвергаются всевозможным ограничениям, оскорблениям и эксплуатации. Если в их распоряжении есть альтернативы, которые ненамного хуже того, что имеется, они свободны от этой зависимости. Как только их что-то не устраивает, они просто уходят. Свобода в данном случае является функцией человеческой способности менять свое положение. Свобода максимальна, когда имеются более или менее равноценные варианты.
Это очень отличается от распространенного представления о свободе, но ведь свобода обычно воспринимается как идеал, а не как факт. В качестве идеала свобода-обычно ассоциируется с жертвой. В качестве факта она представляет собой возможность поступать в соответствии со своими желаниями без необходимости жертвовать чем-то ради этого. Люди способны на большие жертвы, ради свободы; они могут упрямо принимать самостоятельные решения даже в ущерб себе. Таким образом, общество не обязательно должно обладать крайней степенью изменчивости, чтобы люди могли осуществлять выбор. Но в таком обществе свобода не предполагает жертв: это свершившийся факт.
Люди, которые верят в свободу как идеал, могут страстно бороться за него, но это не значит, что они понимают, за что именно борются. Поскольку он служит им в качестве идеала, они часто рассматривают его как абсолютное благо. Однако свобода не лишена нежелательных аспектов. Когда жертвы принесли плоды и свобода достигнута, эти отрицательные черты могут стать более явными, чем когда свобода была только идеалом. Ореол героизма рассеян, солидарность, основанная на общем идеале, рассыпалась. Остается множество индивидов, каждый из которых преследует свой собственный интерес, как он его себе представляет. Эго может совпадать или не совпадать с общественным интересом. Именно такая свобода существует в открытом обществе, и те, кто боролся, за нее как идеал, могут быть разочарованы.
Частная собственность
Свобода, как мы ее определили выше, распространяется не только на человека, но и на все остальные средства производства. Земля и капитал также могут быть «свободны'' в том смысле, что они не закреплены жестко за определенным делом или проектом и у владельца всегда имеется выбор из несущественно различающихся вариантов. Это является необходимой частью института частной собственности.
Факторы производства всегда используются в сочетании с другими факторами, так что любое изменение в использовании одного фактора непременно должно сказаться на других. Следствием этого является то, что материальные ценности никогда не бывают действительно частными; они всегда связаны с ущемлением интересов других людей. Эффективная конкуренция снижает зависимость одного фактора от другого, а если предположить, что возможна совершенная конкуренция, хотя это нереалистично, зависимость исчезает совсем. Это освобождает собственников средств производства от всякой ответственности по отношению к другим участникам и обеспечивает теоретическое оправдание рассмотрению частной собственности в качестве основополагающего права.
Можно видеть, что понятие частной собственности нуждается в теории совершенной конкуренции для своего оправдания. Но так как неограниченной мобильности и точного знания не существует, собственность не только дает права, но и налагает обязанности по отношению к обществу.
Эффективная конкуренция также защищает институт частной собственности, но более изощренно. Социальные результаты индивидуальных решений размыты. а их неблагоприятные последствия смягчаются способностью действующих факторов обращаться в свою противоположность. Социальные обязанности, налагаемые богатством, соответственно весьма неопределенны и общи, и вряд ли могут быть серьезные возражения против частного владения и управления собственностью, особенно если альтернативная общественная собственность имеет худшие недостатки. Но, в противоположность классическому анализу, частнособственнические права не могут рассматриваться в качестве абсолютных, потому что речь здесь идет не о совершенной, а об эффективной конкуренции.
Общественный договор
Когда свобода существует фактически, характер общества полностью определяется решениями, принимаемыми его членами. В то время как в органическом обществе положение членов может рассматриваться только по отношению к целому, теперь целое бессмысленно само по себе и может осознаваться только в категориях личностных решений. Чтобы подчеркнуть этот контраст, я употребляю термин «открытое общество». Общество этого типа скорее всего будет открытым и в более распространенном-смысле – в том смысле, что люди могут становиться его членами и покидать его по собственному желанию, но это непринципиально для моего понимания.
В цивилизованном обществе люди участвуют во многих отношениях и связях. В то время как в органическом обществе эти отношения регулируются традицией, в открытом обществе их определяют решения индивидов: они регулируются писаным и неписаным договором. Договорные обязательства заменяют традиционные.
Традиционные отношения закрыты в том смысле, что их условия не поддаются контролю заинтересованных сторон. Например, наследование земли предопределено; также предопределены отношения между крепостным и помещиком. Отношения закрыты также в смысле, что они относятся только к тем, кто непосредственно связан с ними, и не касаются никого больше. Договорные отношения открыты в том смысле, что условия обсуждаются заинтересованными сторонами и могут быть изменены по взаимному согласию. Они также открыты в том смысле, что договаривающиеся стороны могут быть заменены другими. Договоры часто известны общественности, и в случае возникновения сильных расхождений между различными однотипными договоренностями они корректируются конкуренцией.
В некотором смысле различие между традиционными и договорными отношениями соотносится с различием между конкретным и абстрактным мышлением. Тогда как традиционные отношения включают только тех, кто с ними непосредственно связан, договорные условия можно считать универсальными.
Если отношения определяются участниками, тогда принадлежность к различным институтам, составляющим цивилизованное общество, также должна быть предметом договора. Именно эта линия рассуждений привела к концепции общественного договора. В том виде, как эта концепция была первоначально изложена Руссо, она не имеет ни теоретической, ни исторической обоснованности. Было бы заблуждением определять общество как договор, свободно заключаемый совершенно независимыми индивидами, и было бы анахронизмом приписывать исторический генезис цивилизованного общества подобному договору. Тем не менее концепция Руссо схватывает сущность открытого общества так же четко, как аллегория Менениуса Агриппы раскрывает сущность органического общества.
Открытое общество может рассматриваться как теоретическая модель, в которой все отношения имеют договорный характер. Существование институтов с обязательным или ограниченным членством ни в коем случае не перечеркивает эту интерпретацию. Индивидуальная свобода существует до тех пор, пока есть несколько различных институтов с приблизительно одинаковым статусом, открытые для каждого так, чтобы он мог выбирать между ними. Это истинно, даже если некоторые из этих институтов, такие, как государство, предполагают обязательное участие, а другие, как социальные клубы, открыты только для избранных. Государство не имеет возможности подавлять индивидов, потому что они могут разорвать договор, эмигрировав, а если человека не принимают в один клуб, он всегда может пойти в другой.
Открытое общество не дает всем равных возможностей. Напротив, если капиталистический способ производства соединяется с частной собственностью, непременно возникает большое неравенство, которое, будучи предоставлено само себе, имеет тенденцию увеличиваться, а не уменьшаться. Открытое общество не обязательно бесклассовое: собственно, почти невозможно представить его таковым. Как же примирить существование классов с идеей открытого общества? Ответ прост. В открытом обществе классы – это просто различные социальные слои. При наличии высокого уровня социальной мобильности не может быть классового сознания того типа, о котором говорил Карл Маркс. Его концепция верна только для закрытого общества, и я более подробно рассмотрю ее в соответствующей главе.
Этот прекрасный новый мир
Позвольте мне довести понятие открытого общества до его логического завершения и показать, как будет выглядеть общество предельной изменчивости. Альтернативы будут доступны во всех областях жизни: в личных отношениях, в области мнений и идей, производственных процессов и материалов, социальной и экономической организации и т.д. При этом индивид будет занимать ведущее положение. Члены органического общества не обладают совсем никакой индивидуальностью: в обществе, не обладающем предельной степенью изменчивости, общепринятые взгляды и установленные отношения все еще ограничивают проявление человеческой индивидуальности, но в открытом обществе ни одно из существующих отношений или обязательств не является абсолютным, и отношение человека к нации, семье и окружающим людям полностью зависит от его собственных решений. Обращаясь к противоположной стороне медали, можно видеть, что постоянство социальных взаимоотношений исчезает: органическая структура общества разрушается до того предела, когда составляющие ее атомы, отдельные индивиды, могут беспрепятственно передвигаться по собственному желанию.
Каким образом индивид осуществляет выбор из имеющихся возможностей, является предметом экономики. Экономический анализ, таким образом, дает удобный исходный пункт – остается только продолжить его. В мире, где каждому действию предшествует процедура выбора, экономическое поведение характеризует все сферы деятельности. Это не значит, что люди непременно придают большее значение материальным вещам, чем духовным, художественным или нравственным ценностям, а значит лишь то, что все ценности могут быть переведены в денежное выражение. Это распространяет принципы рыночного механизма на такие удаленные сферы, как искусство, политика, общественная жизнь, секс и религия. Не все, что ценно, может продаваться и покупаться, поскольку существуют ценности сугубо личностные и поэтому не подлежащие обмену (например, материнская любовь);
другие теряют свою значимость в процессе обмена (например, репутация); и третьи, которыми невозможно торговать либо физически, либо потому что это незаконно (например, погода или политические назначения), но объем рыночного механизма расширяется до предела. Даже там, где действия рыночных сил регулируются законодательством, само это законодательство будет складываться в результате процессов, сходных с процессами рыночного выбора.
Появляются возможности, которые раньше нельзя было и вообразить. Эвтаназия, генная инженерия, воздействие на человеческую психику перешли в практическую плоскость. Стало возможным разбивать на составляющие элементы и воспроизводить искусственно самые сложные человеческие функции. Такое ощущение. что все возможно, пока не доказано обратное.
Вероятно, самой поразительной чертой общества предельной изменчивости является упадок межличностных отношений. Межличностные человеческие отношения связаны с привязанностью к определенному человеку. В таком обществе друзья, соседи, мужья и жены станут если не взаимозаменяемыми, то по крайней мере легко заменяемыми на практически равноценные альтернативы; они будут выбираться на основе.
Дефицит цели
Когда мы выходим за рамки непосредственного удовлетворения индивида, мы видим, что открытое общество страдает от «дефицита цели». Я вовсе не хочу сказать, что нельзя найти совсем никакой цели, но только то, что каждый индивид должен искать и находить свою цель в себе и для себя.
Это та самая обязанность, которую я подразумевал, когда говорил о бремени, которое несут люди в открытом обществе. Они могут пытаться найти себе большую цель. 'присоединившись к какой-то группе или посвятив себя служению какому-то идеалу. Но добровольные организации не обладают таким же уютным и успокоительным свойством однозначности и стабильности, как органическое общество. Ведь в случае открытого общества человек принадлежит к какой-то группе в результате сознательного выбора, а разве не трудно быть беззаветно преданным какой-то одной группе, когда столь велик выбор других? Даже если человек и предан группе, это не значит, что группа предана ему: существует постоянная опасность, что тебя отвергнут.
То же самое касается идеалов. Религиозным и общественным идеалам приходится конкурировать друг с другом, поэтому им и не хватает этой всеобъемлющей завершенности, которая позволила бы людям принимать их безоговорочно. Приверженность какому-либо идеалу становится точно таким же вопросом. выбора, как и принадлежность к какой-либо группе. Индивид остается обособленным и самостоятельным. Его приверженность определенному идеалу означает не жесткое подчинение выбору, а лишь факт сознательного выбора. То, что этот выбор осуществляется сознательно, определяет характер взаимосвязи между индивидом и принятым идеалом.
Потребность найти цель для себя и в себе самом ставит индивидов в затруднительное положение. Очевидно, что человек – самая слабая единица из всех составляющих общество и имеет более короткую продолжительность жизни, чем большая часть институтов, зависящих от него. Сами по себе люди – очень непрочный фундамент для того, чтобы строить на нем систему ценностей, достаточную для поддержания структуры, которая их переживет и которая»должна представлять большую ценность в их глазах, чем их собственная жизнь и благосостояние. Однако подобная система ценностей нужна для того, чтобы поддерживать открытое общество.
Неадекватность человека как источника ценностей может находить различное выражение. Одиночество, чувство неполноценности, вины, пустоты и тщетности могут быть прямо связаны с отсутствием цели. Такие психические расстройства обостряются человеческой склонностью считать себя лично ответственным за эти ощущения вместо того, чтобы помещать свои личные трудности в общественный контекст. Психоанализ бессилен в этом отношении: каково бы ни было его терапевтическое значение, его избыточное сосредоточение на личности скорее обостряет проблемы, которые пытается вылечить.
Чем большим богатством и властью обладает человек, тем сложнее у него проблемы. Люди, которым приходится сводить концы с концами, часто не могут себе позволить остановиться и задаться вопросом о смысле жизни. Но то, что я назвал «положительным аспектом неточного знания», способно сделать открытое общество обществом всеобщего благосостояния, что и поставит проблему со всей остротой. Может настать момент, когда даже принцип удовольствия окажется под угрозой: люди вдруг перестанут получать достаточно удовольствия от результатов своего труда, так что приложенные для достижения этих результатов усилия не будут больше казаться им оправданными. Конечно, создание богатства само по себе может быть правомерно как форма творческой деятельности; но когда дело доходит до наслаждения плодами, начинают проявляться признаки гиперемии.
Тех, кто не способен найти цель в самих себе, может привлечь догма, которая дает человеку готовый набор ценностей и обеспечивает ему определенное место в мире. Один из способов избавиться от проблемы дефицита цели – отказаться от открытого общества. Когда свобода становится непереносимым бременем, закрытое общество может прийти как спасение.
Догматический тип мышления
Мы видели, что критический тип мышления возлагает бремя определения того, что правильно, что неправильно, что истинно, что ложно, непосредственно на человека. Так как человеческое понимание несовершенно, встает масса крайне важных вопросов, особенно тех, которые касаются человеческого отношения к миру и его места в обществе, на которые он или она не могут дать окончательного ответа. Неопределенность трудно выносима, и человеческий разум скорее всего пойдет на все что угодно, лишь бы избежать ее.
Такой способ избежать неопределенности существует: это догматический тип мышления. Здесь главенствующей становится доктрина, которая, как считается, исходит не из личностного источника. Таким источником может быть традиция или идеология,, победившая в конкуренции с другими идеологиями. «В любом случае она провозглашается в качестве верховного арбитра для враждующих взглядов: те, которые согласуются с ней, – принимаются, противоречащие ей – отвергаются. Нет необходимости взвешивать альтернативы: выбор уже сделан. Не остается ни одного вопроса без ответа; пугающий спектр неопределенности больше не существует.
Догматический тип мышления имеет много общего с традиционным типом. Постулируя авторитет, который является источником всякого знания, он пытается сохранить или воссоздать восхитительную простоту мира, в котором господствующая точка зрения не подвергается сомнению. Но именно недостаток простоты отличает его от традиционного типа. При традиционном типе неизменность является общепризнанным фактом; при догматическом типе это постулат. Вместо единственного общепринятого взгляда существует много различных интерпретаций, но только одна из них согласуется с постулатом. От других надо отказаться. Ситуация осложняется тем, что догматический тип не может признать, что он пользуется постулатом, потому что это подорвет непререкаемый авторитет, который он стремится установить. Чтобы преодолеть эту трудность, могут потребоваться невероятные умственные ухищрения. Как бы он ни пытался, догматический тип не может воссоздать условия, в которых существовал традиционный тип. Существенным пунктом различия является следующее: подлинно неизменный мир не может иметь истории. Как только появляется осознание прошлых и настоящих конфликтов, объяснения теряют свою силу неизбежности. Это означает, что традиционный тип мышления ограничивается ранними этапами человеческого развития. Возврат к традиционному типу мышления будет возможным, только если люди забудут свою историю.
Таким образом, прямой переход от критического к традиционному типу не может быть полностью исключен. Если бы догматический тип был господствующим на протяжении неопределенного периода времени, история могла бы постепенно сойти на нет и закончиться, но в настоящий момент это не заслуживает рассмотрения в качестве практической возможности. Выбор может быть только между критическим и догматическим типами.
В сущности, догматический тип мышления переносит предположение о неизменяемости (которое допускает точное знание) в мир, который уже не является совершенно неизменяемым. Это совсем не простая задача. Принимая во внимание человеческое неточное знание, ни одно объяснение не может полностью соответствовать действительности. Если то, что считается неопровержимой истиной, подвергается хоть какому-то наблюдению, обязательно должны возникнуть некоторые расхождения. Единственным действительно эффективным решением будет убрать истину из царства наблюдения и оставить ее для более высокого уровня сознания, на котором она сможет царствовать без помех со стороны противоречащих фактов.
Догматический тип сознания, таким образом, склонен обращаться к высшему авторитету вроде бога или истории, которые являют себя человечеству в том или ином обличье. Откровение, таким образом, является конечным источником истины. Пока люди, с их несовершенным . интеллектом, бесконечно спорят о способах применения и возможных смыслах доктрины, сама доктрина продолжает сиять в своей царственной чистоте. В то время как наблюдение фиксирует постоянный поток перемен, владычество высшего авторитета остается неизменным. Это поддерживает иллюзию вполне определенного неизменного мирового порядка, несмотря на большое количество фактов, разрушающих эту иллюзию. Иллюзия усиливается тем фактом, что догматический тип мышления в случае своего успеха обычно поддерживает социальную стабильность. Однако даже в своем самом успешном варианте догматический тип не обладает той простотой, которая была столь подкупающей чертой традиционного типа.
Традиционный тип мышления рассматривал только конкретные ситуации. Догматический тип строится на доктрине, которая применима ко всем мыслимым ситуациям. Ее положения – это абстракции, которые существуют вне и часто независимо от непосредственного наблюдения. Использование абстракций влечет за собой все те осложнения, которыми не страдал традиционный тип. Догматический тип никак нельзя назвать простым, более того, он может быть более сложным, чем даже критический тип. Это неудивительно. Ведь неизбежно искажение действительности для того, чтобы поддерживать постулат о неизменности в условиях, которые не соответствуют ему, причем не признавая того. что это всего лишь постулат. Приходится изобретать немыслимые выверты, чтобы добиться хотя бы видимости достоверности, и это стоит больших усилий и напряжения ума. В самом деле, трудно было бы поверить, что человеческий разум способен на такой самообман, если бы история не давала нам примеры. Получается, что разум – это такой инструмент, который способен разрешить любое порожденное им самим противоречие путем создания других противоречий. Эта тенденция получает свободу действий в рамках догматического типа мышления, потому что, как мы видели, его положения практически не зависят от наблюдаемых явлений.
Так как все усилия направляются на разрешение внутренних противоречий, догматический тип мышления не дает почти никаких возможностей для расширения объема знаний. Он не может признать непосредственное наблюдение в качестве критерия, потому что тогда в случае конфликта авторитет догмы будет подорван. Он должен ограничиться только применением доктрины. Это вызывает споры о значении слов, особенно слов «изначального откровения» – софистические, талмудистские, теологические, идеологические дискуссии, которые зачастую на одну решенную проблему создают десяток новых. Так как мышление почти не имеет или совсем не имеет связи с действительностью, умозрение имеет тенденцию становиться все более изощренным и ирреальным. Сколько ангелов может танцевать на игольном острие?
Конкретное содержание доктрины зависит от исторических условий и не может быть объектом обобщений. Частично материал может быть традиционным, но для этого он должен быть полностью преобразован. Догматическому типу нужны положения универсального применения, в то время как традиция первоначально строилась на конкретике. Теперь ее нужно обобщить и распространить на более широкий спектр явлений. Великолепной иллюстрацией этого процесса может служить рост языков. Одним из способов приспособления языка к изменяющимся обстоятельствам является появление переносных, фигуральных, метафорических значений у слов, которые первоначально употреблялись для обозначения конкретных объектов. У переносного значения сохраняется одна характерная черта конкретного объекта, которая и позволяет ему служить для обозначения других объектов или понятий, имеющих то же отличительное свойство. Точно так же поступают проповедники, строя свои проповеди на отрывках из Библии.
Доктрина может также включать в себя идеи, возникающие в открытом обществе. Каждая философская и религиозная теория, обещающая всеобъемлющее объяснение проблем бытия, обладает чертами доктрины: все, что ей требуется, – это безусловное принятие и всеобщее проведение в жизнь. Создатель такой универсальной философии, быть может, и не хотел, чтобы его доктрина безоговорочно принималась и повсеместно воплощалась, но личные желания и наклонности очень мало влияют на развитие идей. Как» только теория становится единственным источником знания, она приобретает определенные черты, которые становятся определяющими независимо от первоначальных намерений ее творца.
Поскольку критический тип мышления обладает большими возможностями, чем традиционный, более вероятно, что догма будет скорее возникать на основе идеологий, порожденных критическим типом, чем на основе традиции. А когда догма уже возникла, она может рядиться в традиционные одежды. Если язык достаточно гибок, чтобы развивались переносные значения конкретных высказываний, он также способен и на обратное – персонифицировать абстрактные идеи. Бог Ветхого завета – тот самый случай, а в «Золотой ветви» Фрэзера можно найти массу других примеров. В действительности в том, что мы называем традицией, можно обнаружить множество конкретизированных продуктов критического мышления.
Прежде всего догма должна быть всеохватывающей. Она должна служить мерилом для каждой мысли и действия. Если бы нельзя было все оценить и измерить с ее помощью, людям пришлось бы оглядываться вокруг в поисках других методов различения между истинным и ложным, и это подорвало бы догматический тип мышления. Даже если значимость догмы и не подвергалась бы прямым нападкам, один лишь тот факт, что применение иных критериев может привести к другим результатам, мог бы подорвать ее авторитет. Если доктрина – универсальный и единственный источник знаний, ее господство должно утверждаться во всех областях. Возможно, и не надо обращаться к ней все время: можно пахать землю, рисовать картины, вести войны, запускать ракеты – все по своему заведенному порядку. Но как только какая-нибудь идея или действие приходят в противоречие с доктриной, доктрина ставится на первое место. Таким образом, под ее влияние и контроль могут попасть даже самые значительные сферы человеческой деятельности.
Другая основная характеристика догмы – это ее косность. Традиционный тип мышления исключительно гибок. Так как традиция вневременна, любое изменение сразу же принимается не только в настоящем, но и как нечто, что существовало с незапамятных времен. Совсем не так с догматическим типом. Его доктрины служат мерилом для оценки мыслей и действий. Поэтому они должны быть фиксированными и неизменными. Если наблюдается какое-либо отклонение от нормы, его надлежит тотчас исправлять. Сама догма должна оставаться неприкосновенной.
Так как наше знание неточно, мы можем констатировать, что новое может сталкиваться с общепризнанной доктриной или создавать внутренние противоречия непредсказуемыми путями. Любая перемена представляет потенциальную угрозу. Чтобы свести к минимуму опасность, догматический тип мышления стремится препятствовать образованию новых путей и в мышлении, и в деятельности. Он осуществляет это не только путем вычеркивания изменения из своего взгляда на мир, но также путем активного подавления неподконтрольных мыслей и поступков. Как далеко он продвинется в этом направлении, зависит от того, насколько ему угрожают.
В отличие от традиционного типа мышления догматический тип неразрывно связан с определенной формой принуждения. Принуждение необходимо для того, чтобы обеспечить господство догмы над существующими и потенциальными альтернативами. Каждая доктрина склонна поднимать вопросы, которые не разрешаются простым размышлением; в отсутствие власти, которая устанавливала бы доктрину и защищала ее неприкосновенность, единство догматического взгляда непременно должно разбиваться на противоречащие друг другу интерпретации. Самый эффективный способ решить эту проблему – это уполномочить власть на земле интерпретировать волю сверхъестественной силы, от которой проистекает истинность доктрин. С течением времени интерпретации могут меняться, развиваться, приспосабливаясь, и, при условии наличия способной власти, господствующие доктрины могут идти почти в ногу с изменениями, происходящими в действительности. Но ни одно нововведение, кроме тех, которые санкционированы властью. не принимается. Однако власть должна быть достаточно сильной, чтобы искоренять противоречащие точки зрения.
Могут быть обстоятельства, в которых властям и не придется особенно прибегать к силе. Пока господствующая догма выполняет свою роль по производству универсальных объяснений, люди скорее всего будут принимать ее, не задаваясь вопросами. В конце концов догма занимает монопольное положение: наряду с различными взглядами по различным вопросам существует только один взгляд на действительность в целом. Людей воспитывают под его эгидой, обучают мыслить в его категориях – для них более естественно принимать его, чем подвергать сомнению.
Однако, когда внутренние противоречия развиваются во все более ирреальные дебаты или когда происходят события, которые не укладываются в установившиеся объяснения, люди могут начинать подвергать основы сомнению. Когда это случается, догматический тип мышления можно сохранить только силой. Использование силы непременно должно оказать глубочайшее влияние на эволюцию идей. Мышление уже больше не развивается по своей собственной логике, но сложнейшим образом переплетается с политикой. Определенные мысли ассоциируются с определенными интересами, и победа той или иной интерпретации больше зависит от относительной политической силы ее защитников, чем от значимости доказательств, выстроенных для ее поддержки. Человеческий разум становится ареной борьбы политических сил, и, наоборот, доктрины превращаются в оружие в руках борющихся группировок.
Господство доктрины, таким образом, можно продлить средствами, которые почти никак не связаны с истинностью доказательств. Чем большее насилие применяется для поддержания догмы, тем менее вероятно, что она может удовлетворить потребностям человеческого разума. Когда, наконец, гегемония догмы разрушена, у людей, как правило, возникает ощущение, что они освободились от ужасного гнета. Открываются новые широкие перспективы, и обилие возможностей порождает надежду, энтузиазм и мощный взрыв интеллектуальной активности.
Очевидно, что догматическому типу мышления не удается воссоздать ни одной черты, которая делала традиционный тип таким привлекательным. Догматический тип получается слишком усложненным, косным и подавляющим. Да, действительно, он устраняет неопределенность, которой страдает критический тип, но только ценой создания условий, которые человеческому разуму должны показаться непереносимыми, если он знает о существовании альтернатив. Так же как доктрина, основанная на сверхъестественном авторитете, может показаться способом избавления от недостатков критического типа, критический тип может показаться спасением тем, кто страдает от гнета догмы.