Наиболее преуспевающие банки добились 13% прибыли на акционерный капитал. В любой другой отрасли такая прибыль в сочетании с более чем 10-процентным приростом дохода на акцию была бы вознаграждена продажей акций с изрядной наценкой сверх их номинальной стоимости, но банковские акции продавались с
небольшой наценкой или без нее. Специалисты по банковским акциям осознавали их относительное обесценение, но они были не в состоянии изменить ситуацию, так как глубинные сдвиги происходили слишком медленно, а распространенные методы оценки были слишком устойчивы. Однако многие банки достигли предела, за которым они переступали границы соотношения собственных и заемных средств, считавшегося разумным по меркам того времени. Если бы они захотели продолжать свое развитие, им нужно было бы мобилизовать дополнительный акционерный капитал.
В этой ситуации Ферст Нэшнл Сити Бэнк устроил прием для специалистов по ценным бумагам – неслыханное событие в банковской отрасли. Я не был приглашен, но это побудило меня опубликовать отчет, который рекомендовал покупку акций группы наиболее агрессивно управляемых банков. «Рост» и «банк» кажутся понятиями, противоречащими друг другу, писал я, но противоречие может быть разрешено путем увеличения банковских филиалов. В 1972 году банковский акционерный капитал действительно претерпел существенные изменения и мы сумели заработать около 50% прибыли на этой группе банков[17].
Глава IV. Распад «советской системы»
Позвольте предложить вашему вниманию некий обзор того, что, на мой взгляд, сейчас происходит. Этот обзор подкреплен некоторыми теоретическими моделями и теорией истории. В настоящий момент мы являемся свидетелями того, как в лице Советского Союза распадается закрытая система. Распад затрагивает все стороны системы, особенно идеологию, систему управления, экономику и национальные отношения, чреватые нарушением территориальной целостности. Пока система была цела, все эти элементы были взаимосвязаны, теперь, когда система разваливается, различные составные части распадаются по-разному и с разной скоростью, однако, как правило, происходящее в одной области ускоряет изменения в других областях.
Упадок начался давно, точнее – со смертью Сталина. Тоталитарному режиму необходим диктатор. Сталин превосходно справлялся с этой ролью. При нем система достигла наибольшего расцвета и идеологически, и территориально. Вряд ли было что-то в жизни системы, на что бы не распространялось его влияние. Даже генетика подчинялась марксистской доктрине. Конечно, с каждой наукой были свои сложности, но по крайней мере ученых-то уж можно было выдрессировать и запереть по институтам Академии наук, не пускать их преподавать, ограничивая тем самым их общение с молодежью. Конечно, система держалась в основном на терроре, но идеологический флер успешно маскировал насилие и страх.
То, что система пережила Сталина на тридцать пять лет, является, несомненно, подтверждением его гения. За все эти тридцать пять лет только раз едва-едва проблеснул коротенький лучик надежды, когда Хрущев раскрыл некоторую часть правды о Сталине и сталинизме в своем докладе на XX съезде КПСС. Однако иерархические структуры власти быстро регенерировали. Это было время, когда доктрина поддерживалась административными методами без малейшей веры в ее истинность или ценность. Пока сам диктатор был жив и находился у кормила власти, система обладала хоть какой-то маневренностью: по его капризу партийная линия менялась на противоположную, причем предыдущая беспощадно выжигалась. Со смертью Сталина эта гибкость была утеряна, и система закоснела в предписанном ей теоретической моделью состоянии. С этого момента начался тогда еще незримый процесс распада. Каждая организация стремилась к тому. чтобы улучшить собственное положение. Но поскольку ни одна не обладала самостоятельностью, они были вынуждены перейти на отношения элементарного натурального обмена чтобы выжить, менять все, что могли, на то, что им было нужно. Постепенно эта хитрая система отношений обмена между предприятиями и организациями вытеснила центральное планирование и контроль, которые при диктаторе так или иначе работали. Более того. выработалась неформальная система экономических отношений, которая затыкала дыры, оставляемые официальной системой. Неадекватность системы становилась все более очевидной – назревала необходимость реформ.
Мы подошли к вопросу, который необходимо акцентировать: реформа ускоряет процесс распада. Она привносит или узаконивает альтернативы в момент, когда система может выжить только при отсутствии альтернатив. Альтернативы порождают множество вопросов, подрывают власть, они не только обнаруживают недостатки в существующем порядке, но и ухудшают положение тем, что ресурсы отвлекаются на более рентабельные проекты. В условиях командной экономики невозможно избежать нерентабельных капиталовложений. Стоит только предложить хоть минимальный выбор – пробелы и провалы тут же становятся явными. Более того, доход, получаемый при отвлечении ресурсов от командной экономики, гораздо больше того, который способна дать производственная деятельность; таким образом, совершенно не обязательно, что в результате отвлечения этих средств производство в целом выиграет.
Однако во всех коммунистических странах, за исключением Советского Союза, проведение экономических реформ сначала дало положительный результат. Это объясняется тем, что командная экономика настолько расточительна и неэффективна, что любые изменения сначала оказывают на нее плодотворное воздействие. И только потом урон, нанесенный косной структуре централизованной экономики, начинает перевешивать пользу от реформы.
Организаторы реформы в Китае, посетив Венгрию и Югославию в 1986 году (эта поездка была организована моими фондами), пришли к выводу, что у реформы есть первоначальный «золотой период», когда более разумное распределение существующих ресурсов дает людям ощущение явного улучшения. Только потом, когда все существующие ресурсы уже перераспределены и нужно делать новые капиталовложения, процесс реформы упирается в непреодолимые препятствия. И вот тут-то приходит время пересматривать политику. Только так можно расчистить путь для дальнейших экономических реформ.
В соответствии с этой теорией коммунистическая система страдает одним «проклятьем роковым», одним врожденным пороком: в ней невозможны эффективные инвестиции, потому что при этой системе капитал не имеет стоимостного выражения. Понятно, почему это так: коммунизм был задуман как альтернатива капитализму, который отчуждает рабочего от средств производства. Коммунизм декларирует, что он защищает интересы рабочих, а интересы капитала, следовательно, при коммунизме никто не представляет и не защищает. Вся собственность принадлежит государству, и государство представляет интересы всего общества «при руководящей и направляющей роли партии». Таким образом, партия, собственно, и занималась капиталовложениями, но так как это была партия рабочего класса, она не могла даже на словах признать, что капитал тоже нуждается в защите. В этом и заключается «роковое проклятье». Так же, как земля и труд, капитал дефицитен, и его необходимо распределять на конкурентной основе. Это основополагающий экономический принцип, который полностью игнорировался в условиях сталинской системы централизованного планирования.
Теоретическая модель закрытого общества допускает извращения, которые были бы немыслимы в открытом обществе. Какие еще нужны доказательства и иллюстрации? Экономическая деятельность в рамках «советской системы» просто не имеет никакого отношения к экономике. Скорее это выражение какой-то квазирелигиозной догмы. Самой удачной аналогией здесь, наверное, будет аналогия со строительством египетских пирамид. Эта аналогия замечательно объясняет, почему при максимальных капиталовложениях экономическая отдача минимальна. Она также способна объяснить, почему капиталовложения в закрытой системе принимают форму монументальных грандиозных проектов, строек века. Все эти гигантские электростанции, металлургические комбинаты, мраморные залы Московского метрополитена, сталинские высотки – разве это не пирамиды, воздвигнутые современным фараоном? Конечно, гидроэлектростанции производят электроэнергию, и металлургические комбинаты выплавляют сталь, но если эта энергия и эта сталь используются для того, чтобы строить новые электростанции и новые металлургические комбинаты, по экономическому эффекту вся эта деятельность не слишком отличается от строительства пирамид.
Вот почему здесь так много возможностей лучше, эффективнее использовать даже существующие ресурсы. Относительно просто перераспределить то, что сейчас есть, однако, когда дело коснется инвестиционной политики, понадобятся более глубокие изменения. Капитал необходимо рассматривать как дефицитный и ценный ресурс. Капитал должен иметь стоимость, и при его размещении должна фигурировать процентная ставка. Все это фактически означает, что партия должна расстаться со своей ролью опекуна капитала. Всякая попытка реформы неизбежно столкнется с непреодолимым сопротивлением существующих структур власти. Компромисс, которым может разрешиться это столкновение, не способен обеспечить эффективное вложение капитала. Именно на этом месте, в этом вопросе любая реформа будет неизбежно проваливаться: единственная надежда здесь может быть на перемены, которые перерастают реформу, идут дальше и могут быть названы изменением строя. Это подтверждается историческими фактами. И в Венгрии, и в Югославии, а потом и в Китае реформа принесла очень положительные результаты. Особенно ощутимо сказалась реформа на сельском хозяйстве, где децентрализация и появление стимулов к труду позволили значительно повысить выпуск .сельскохозяйственной продукции в течение относительно короткого времени. Это вызвало доверие к реформе, на которое она смогла опираться позднее. Вопрос капиталовложений не стоял так остро, особенно в Китае, где сельское хозяйство практически не имеет индустриальной базы. Люди просто стали более напряженно работать, потому что им позволили пользоваться результатами своего труда. В других же областях экономики реформа состояла в основном в том, что были введены новая, более соответствующая действительности система ценообразования и более гибкий план, дающий предприятиям большую самостоятельность. В Китае, например, план предусматривал производство четырех наименований: велосипеды, часы, швейные машины и радио. То, что эти товары стали более доступны, дало людям почувствовать, что что-то меняется к лучшему, и не позволило реформе захлебнуться.