И такие просчеты уже случаются. Вот лишь один пример. Я привез в Варшаву для обсуждения польского плана представительную группу консультантов по внешней экономике. Министр финансов подготовил бюджет на 1990 год, основываясь на предполагаемом уровне инфляции 140%. Это было несовместимо с планом Балцеровича, который призывал фактически к замораживанию зарплаты после первоначального переходного периода. Однако было уже поздно переписывать бюджет. К счастью, уровень инфляции поднялся гораздо выше, чем ожидалось в ноябре, таким образом, введя индексацию в 20% от стоимости жизни, план удалось подогнать под бюджет. Но ведь было бы гораздо проще составить бюджет под план и избежать таким образом повышения стоимости жизни.
* * *
После краха режима в Восточной Германии мое внимание опять переместилось в сторону Советского Союза. События чудовищно ускорялись, и я боялся, что нет времени ждать, пока польский эксперимент увенчается успехом. Только обещание широкомасштабной западной помощи Советскому Союзу могло предотвратить обрушивание в пропасть. Я суммировал свои взгляды в статье, которая была опубликована в «Уолл-стрит джорнэл» 7 декабря 1989 года, и предпринял отчаянную попытку связаться с президентом Бушем до его встречи с Горбачевым на Мальте; но мне удалось добраться всего лишь до помощника госсекретаря Лоуренса Иглбергера. Вот когда я решил написать эту «моментальную» книгу.
Я сел ее писать, преследуя несколько целей. Одна из них – помочь мне понять исторический процесс, в котором я принимаю участие; другая – донести это понимание до других людей; повлиять таким образом на ход событий – третья цель.
Для революционных периодов характерно, что события обгоняют способность участников их осознавать. Именно поэтому лидеры не могут долго удерживаться впереди, или, как говорят, «революция пожирает своих собственных детей». Это явление отчетливо наблюдается в Восточной Европе. В Советском Союзе, правда, Горбачев продемонстрировал сверхъестественную способность укрощать тигра.
Я пытался идти в ногу с революцией, приспосабливая и свои объяснения событий, и свои цели к обстоятельствам. Теперь я чувствую, что стоящие задачи намного превышают мои возможности и фонды должны будут отойти на второй план. Гораздо важнее пытаться влиять на политику западных стран. Я должен рискнуть и поставить под удар и свои фонды, и себя, чтобы разъяснить свои идеи и предложить план действий западному миру. В то же время я чувствую, что мои идеи требуют пересмотра. Я подходил к событиям с прекрасно разработанной теоретической системой, с которой я сверялся во всех своих начинаниях. Но по мере того как меня засасывает в исторический процесс, мне все труднее что-либо понимать. Я должен остановиться хотя бы на минуту и спросить себя, а что же я делаю и почему. Я запутался в событиях. Власть одурманивает, а я сейчас получил больше власти, чем когда-либо мог предполагать, даже если это всего лишь власть тратить валюту там, где ее сильно не хватает. Разумеется, это одна из причин моего такого активного участия. Но мне нужна более серьезная причина. Я хочу понимать, что происходит. Я горжусь своим пониманием: понимать для меня важнее, чем просто участвовать.
Теоретическая конструкция, с которой я начал, требует изменений. Как и все теоретические конструкции, она представляет мир в искаженном виде, и действительные события обнаружили ее недостатки. Самый лучший способ прояснить все – представить саму эту конструкцию, а затем те изменения, которые в нее необходимо внести. Моя конструкция хорошо мне послужила. На практике я уже приспособил свои действия к изменяющимся обстоятельствам; теперь пора приспособить теорию.
Эту конструкцию я не только что придумал. В первый раз я сформулировал ее в конце пятидесятых, когда был студентом Лондонской школы экономики. Тогда я только что уехал из Венгрии, в которой пришли к власти коммунисты, и меня занимали различия между социальной системой, от которой я хотел убежать, и той, которую выбрал для жизни. На меня большое влияние оказала философия Карла Поппера и в меньшей степени Фридриха Хайека. Я закончил курс в два года, и третий год пришлось ждать выдачи диплома. Я использовал эту возможность, чтобы попросить Карла Поппера посмотреть некоторые мои работы. Я продолжал развивать свои идеи, работая сначала в Лондоне, а потом в Нью-Йорке. В результате получилась книга «Бремя сознания», писать которую я закончил в 1963 году. Я послал ее Попперу, который меня не вспомнил, но к книге отнесся с большим интересом. Я поехал к нему в Лондон, и когда представился, то ответная реакция была неожиданной для меня. «Я так разочарован», – сказал Поппер. «Когда я получил вашу рукопись, то решил, что вы – американец, который смог понять, о чем я говорю, когда описываю опасности тоталитарного общества. Но вы венгр. Вы сами прошли через все это». Однако он посоветовал мне продолжать, и я продолжал. И вот тогда-то я так запутался в отношениях между мышлением и действительностью, что не понимал, что написал накануне. В конце концов мне удалось продраться сквозь эту путаницу, и я сформулировал теорию рефлексивности, как я ее называю. К тому времени мои интересы переключились с вопросов социального строя на финансовые рынки и делание денег. Я использовал финансовые рынки в качестве лаборатории для проверки своих идей. В книге, которую я в конце концов написал, «Алхимии финансов», я рассматривал прежде всего финансовые явления. Все это время я не забывал о конструкции «открытое – закрытое общества», которую я сформулировал в «Бремени сознания». Она послужила концептуальной основой Фонда открытого общества, а также всего, что последовало за ним. И эта конструкция сейчас требует изменений на основе опыта.
Для начала позвольте мне представить эту схему более или менее в той форме, в которой я описал ее в «Бремени сознания». Я опущу сейчас теорию рефлексивности, которая лежит в основе этой конструкции, чтобы не увязнуть в абстракциях. Те, кто интересуется вопросами философии, отсылаются к Приложению; те же, кому и «теоретическая схема» покажется слишком теоретической, могут сразу читать главу IV.
Глава II. Теоретическая схема
Схема, которую я хотел бы предложить, состоит из двух моделей общества. У каждой модели есть два аспекта: один характеризует мышление и представления людей, другой отражает действительность. Эти два аспекта взаимодействуют по рефлексивной модели, а именно: способ мышления оказывает влияние на события и наоборот, причем это всего лишь влияние. но не настоящее взаимодействие между ними.
Модели построены на двух спаренных понятиях, понятии неопределенности и изменения. Связь между ними устанавливается путем определения изменения как понятия, исключающего все, что предсказуемо. Это означает, что только те события, появление которых нельзя предсказать на основе имеющегося знания, могут считаться измененном.
Изменение – это абстракция. Оно не существует само по себе, но всегда в сочетании с некой сущностью, которая находится в процессе изменения или подвержена изменению. Конечно, эта сущность также является абстракцией. Она не существует независимо. Реально существует только изменяющаяся сущность, которую человек в своем поиске какого-то смысла в этом непонятном мире расчленяет на две абстракции- сущность и изменение. Здесь мы будем рассматривать не реальные изменения, которые происходят в действительности, а изменение как понятие.
Необходимо иметь в виду, что для изменения как понятия требуется абстрактное мышление. Понимание того, что происходят изменения, возможно для типа мышления, который характеризуется использованием абстракций. Отсутствие этого понимания связано с отсутствием способности к абстрактному мышлению. Основываясь на понятиях изменения и неопределенности, можно выделить два типа мышления.
В отсутствие изменения разум работает только с одним набором обстоятельств: тех обстоятельств, которые существуют сегодня. То, что происходило в прошлом и что будет происходить в будущем, идентифицируется с тем, что имеется в настоящий момент. Прошлое, настоящее и будущее формируют единство, и весь диапазон возможностей сводится к одной конкретной формулировке: все таково, как оно есть, потому что иначе и быть не может. Этот принцип значительно упрощает задачу мышления; разуму нужна только конкретная информация, и все усложняющие моменты, связанные с использованием абстракций, могут игнорироваться. Я буду называть этот способ мышления традиционным.
Теперь давайте обратимся к изменяющемуся миру. Человек должен научиться мыслить в категориях не только реально существующего, но и того, что могло бы быть. В этом случае анализу подлежит не только сущее, но и бесконечный ряд возможностей. Каким образом этот бесконечный ряд может быть сокращен до обозримых размеров? Только путем применения обобщений, дихотомий и других абстракций. Что касается обобщений, то чем они глобальнее, тем больше это упрощает дело. Лучше всего представить мир в виде общего уравнения, где настоящее представлено в виде определенного единичного набора постоянных величин. Меняйте эти постоянные, и то же уравнение можно будет применять ко всем прошлым и будущим ситуациям. Работая с общими уравнениями этого типа, нужно быть готовым принять любой набор констант, которые им соответствуют. Другими словами, все должно считаться возможным, пока не доказано, что это невозможно. Я буду называть это критическим типом мышления.
Традиционный и критический типы мышления основываются на двух противоположных принципах. Однако каждый из них дает внутренне последовательное представление о действительности. Как это может быть? Это возможно только в случае, если одним из них дается искаженное представление. Однако это искажение может быть и не столь большим, как в случае одного и того же набора условий, так как в соответствии с теорией рефлексивности условия непременно подвергаются влиянию преобладающего типа мышления. Традиционный тип мышления ассоциируется с типом общества, который я буду называть органическим обществом, критический тип – с открытым обществом.