Иосиф Моисеевич Ливертовский родился в 1918 году в Днепропетровске. Жил в Омске. Учился в Омском педагогическом институте, на литературном факультете. Окончил институт в 1940 году. Сотрудничал в молодежной омской газете «Молодой сибиряк», отвечал за выпуск литературных страниц. Печатался в сибирских газетах и журналах. Владел немецким и украинским языками, переводил Г. Гейне, И. Бехера, П. Грабовского. В 1940 году был призван на действительную службу в армию. Службу проходил в Новосибирске. С 1942 года — на фронте, в звании сержанта командовал артиллерийским расчетом и стрелковым отделением. Свои стихи публиковал во фронтовой печати.
Погиб летом 1943 года под Орлом в Орловско-Курском сражении.
208. «Почему мне сегодня не спится…»
Почему мне сегодня не спится
У раздутого ветром костра?
Я увидел проклятую птицу
На высокой сосне вчера.
Круглоглазая странница эта
Куковала в сосновом бору.
Есть в народе такая примета,
Что увидеть ее — не к добру.
Но меня ничего не волнует,
Не пугает меня старина.
Много сказок на свете бытует
И примета живет не одна.
Разве можно во сне затеряться,
Если берег встает крутизной,
Если сосны на нем толпятся
И шумят за моею спиной?
Я лежу на песке хрустящем,
Чуть колышется бархат реки,
Там, за острова темною чащей,
Появляются чаще и чаще
Пароходов ночные свистки.
…Я теперь не закрою ресницы,
Пролежу на песке до утра.
Пусть сегодня мне ночью не спится!
У раздутого ветром костра.{208}
209. Ночь
Я люблю, сменив костюм рабочий,
Одеваться бело и легко.
Золотой закат июльской ночи
От меня совсем недалеко.
Широко распахивая ворот,
Я смотрю, как тихо над водой,
Камышами длинными распорот,
Выплывает месяц огневой.
И смотрю, как розовой стрелою
Упадают звезды иногда;
Папироса, брошенная мною,
Тоже как падучая звезда.
А навстречу мне сплошною пеной
По широкой улице идут
Все мои друзья, подруги все мои,
Без которых места не найду.
С ними песня весела и ходка
(Я такой, конечно, не сложу).
Я иду свободною походкой,
С дружеским приветом подхожу,
И пока луна садится в рощу,
Расправляя лиственниц верхи,
Темно-синей бархатною ночью
Я пою друзьям мои стихи.{209}
210. В поезде
Окно и зелено и мутно,
В нем горизонта полоса;
Ее скрывают поминутно
Мимо летящие леса.
Стреляет темень фонарями,
А звезды с ними заодно
Стремятся низко над полями
И режут наискось окно.
Их быстрота неимоверна,
Они подобны беглецу;
Они сбегаются, наверно,
Обратно к старому крыльцу.
И хочется бежать полями,
Бежать, подобно беглецу,
За звездами и фонарями
Обратно к старому крыльцу,
Запутанной лесной тропою.
Достиг бы я того звонка,
Когда б не знал, что не откроет
Дверей мне милая рука.
Когда б не знал, что по откосам
Другой состав стремится вдаль,
Что у тебя в глазах печаль,
А думы мчатся вслед колесам.{210}
211. Поэзия
В шалаше из ветвистых, и кудрявых, и легких,
Темно-синих осинок, завязавших верхи,
На траве растянувшись, опираясь на локти,
В желтой маленькой книжке я читаю стихи.
И за каждою строчкой пробегает мой палец,
И за каждою строчкой пробегают глаза.
Ядовитые шорохи горячо зашептали:
«Ты сегодня для жизни не вернешься назад».
Ах, я знаю, но всё же я не буду печалиться,
Что стихи — мое сердце, что стихи — моя кровь.
Наплывают страницы на угластые пальцы,
Как на острые скалы пенных волн серебро.
И цветы голубые небо чашек раскрыли,
Тонкий запах в раздувшихся ноздрях дрожит.
У березы раскидистой словно выросли крылья,
И пчела золотистая надо мною кружит.
Что-то сладкое в мускулах и горячее что-то
Протекает по телу, наливает глаза.
И я слышу, я слышу чуть трепещущий шепот:
«Ты сегодня для жизни не вернешься назад».{211}
212. Папиросы
Я сижу с извечной папиросой,
Над бумагой голову склоня,
И отец вздохнет, посмотрит косо —
Мой отец боится за меня.
Седенький и невысокий ростом,
Он ко мне любовью был таков,
Что убрал бы, спрятал папиросы
Магазинов всех и всех ларьков.
Тут же рядом, прямо на дворе,
Он бы сжег их на большом костре.
Но, меня обидеть не желая,
Он не прятал их, не убирал.
Ворвалась война, война большая.
Я на фронт, на Запад уезжал.
Мне отец пожал впервые руку.
Он не плакал в длинный миг разлуки.
Может быть, отцовскую тревогу,
Заглушил свистками паровоз.
Этого не знаю. Он в дорогу
Подарил мне пачку папирос.{212}
ВСЕВОЛОД ЛОБОДА
Всеволод Николаевич Лобода родился в 1915 году в Киеве. Отец — преподаватель русского языка и литературы, мать закончила консерваторию и была оперной певицей.
С десяти лет стал писать стихи и сочинять рассказы. Окончив среднюю школу, в 1930 году В. Лобода переехал в Москву. Поступил в ФЗУ Щелковского учебно-химического комбината. В это же время начал печататься. В 1932–1934 годах был редактором многотиражки «Кузница» на Мытищинском вагоностроительном заводе. С сентября 1934 года работал в журнале «Высшая техническая школа».
Учился в Литературном институте им. Горького. Сотрудничал в журналах «Литературная учеба» и «Костер», в газете «Пионерская правда». С начала войны работал на радио, участвовал в радиопередачах «Письма на фронт». Осенью 1941 года ушел на фронт. Был пулеметчиком, воевал под Ленинградом, Старой Руссой, Великими Луками. Служил в 150-й стрелковой Идрицкой дивизии, некоторое время работал в дивизионной газете.
Всеволод Лобода убит 16 октября 1944 года под городом Добеле в Прибалтике, при прорыве обороны на реке Айвиексте.
213. Утро
Взорвав лучом ночную тишь,
В распахнутое лето
Летит поверх сутулых крыш
Сумятица рассвета.
Так пей рассвет! Нам всё равно
Пьянеть и слепнуть суждено
Утрами от угара.
Как дым, в лучах растет окно,
Раздвинулось ангаром.
И стекла дружно дребезжать,
Что в тихую обитель
Ведет из блика дирижабль
Невидимый водитель.
Внизу — земное домино
Вспахали войн копыта.
Так пей пространство! Всё равно
Туда, где бывшее окно,
Дорога позабыта.
Кривую радуги возьмем
В коричневые руки,
Чтоб заискрился чернозем
По выжженной округе.
В краю степей пророс репей.
Но пей же будущее, пей,
Пока в любви, в бессоннице
Средь легиона голубей
Барахтается солнце
214. Письмо
Зажигаю слово:
Дорогая, где ж ты?
На свиданье снова
Никакой надежды.
Ты стоишь виденьем,
Но, как говорится,
Третью неделю
Некогда побриться.
Дымы не растаяли,
С ночи до утра мы
Трогаем детали
Июльской программы.
Копотью напудрен,
Двигаю литые
И, как эти кудри,
Мутно-золотые…
А вчерашним вечером
Не дали металла.
Делать было нечего.
Дело стало.
На заводе тихо.
Я подумал: скроюсь,
И ворвался вихрем
В пригородный поезд.
Чтоб разлуку с болью
Гнать по рельсам грубо.
Чтоб морскою солью
Пропитались губы.
Чтобы ветры пели.
Чтоб деревья стыли.
Чтобы с нетерпеньем
Ловить слова простые.
Чтобы вспышкой спички
Полночь прогорела…
Только электричка
Мимо прогудела,
Не остановилась.
Вот тебе и жатва:
Попадай в немилость
По вине вожатого!
Ты ушла. Осколками
Все мечты — на нет.
Где же вы, Сокольники,
Пятый километр!..
Потухает слово.
Вместо сна лесного —
Я в Москве. И вот
Мне в Мытищи снова
Мчаться на завод.
Не могу не злиться,
И в глазах — гроза,
Я ворвался львицей
В Северный вокзал.
Потемнело небо.
При фонарном свете,
Дернув дверь свирепо,
Я сказал: — Побрейте!
215. Из цикла «Война» (Вступление)
Ночной зефир
Струит эфир.
Шумит,
Бежит
Гвадалквивир.
На берегах Гвадалквивира,
Купаясь в травах, загорать.
Окончив дань труда и мира,
В кругу товарищей дышать
Весельем солнечного пира.
И тронуть нежной песни лад,
Когда расцветится закат
На тишине Гвадалквивира.
В ночной глуши двоим добро.
Всплесни веслом. Нам серебро
Чеканит гладь Гвадалквивира,
Нам нержавеющая лира
Поет бессмертие реки.
Взорвали сон Гвадалквивира
В крови погрязшая мортира,
От крови черные полки.
216. «Рвется в темень белая беда…»
Рвется в темень белая беда —
предок мой Григорий Лобода.
Скачет гетман. Все его добро —
стремени да чуба серебро.
Ночь наполнив цокотом коня,
скачет, скачет прямо на меня.
Я проснусь, я встану, побреду.
Переулки мечутся в бреду.
И шуршат сугробы. И с ума
сходит вьюга, скользкая зима.
Ляжет на исхоженном пути
Так, что ни проехать, ни пройти.
Лед или глухая лебеда
там, где скачет, скачет в никуда
запорожский гетман Лобода.
А в Москве — летая, тает снег,
переулки мечутся во сне.
Переулки тянутся к весне.
Что ж! я по распутице пройду,
я в тебя, Москва моя, иду,
песни зажигая на ходу.
Я иду. Мечтая о Москве,
птицей в клетке — жилка на виске.
Я иду. Так времени топор
разрубает с прадедами спор.{216}
217. Долг
Невесел в дыме канонады
сугубо штатский человек.
Дрожи. Повелевает век
запомнить — как звенят снаряды,
как завывает самолет,
огнем одаривая землю,
как пьют удушливое зелье,
как рвутся в панике вперед.
Век не под стать страстям квартирным
и пенью птичьему. А ты
писал стихи, вдыхал цветы
под небом розовым и мирным.
Теперь положено черстветь
рукам, сжимающим винтовку,
и смерть берет на изготовку,
хотя ты прожил только треть.
Ну что ж, погодки молодые,
посуровеем — и не жаль:
ведь нам видения седые,
как полю град на урожай.
Заголосят витые трубы,
и ты — во мраке и в крови —
забыв о нервах, стиснув зубы,
как ветер, тучу изорви.
Не под луной прогулка — встретить
на расстоянье локтя бой.
Еще не мы, но наши дети
задышат радостью одной.
Чтоб им легко в беседы птичьи
вникалось, ты имей в виду
гадюку, жившую в саду,
змеиной жизни двуязычье,
под зданье дней твоих подкоп,
любовь, несущую проказу.
Пристрастным пришлых меряй глазом
на стыках дел, ночей и троп.
Коль не зияют сзади бреши,
растает скоро бранный дым.
Умрешь иль выйдешь постаревшим,
но сильным, светлым и большим.
Умрешь иль нет — тебе по праву
поэта первая строка,
непререкаемая слава,
сплошное солнце на века.
218. Партизан уходит в разведку
Неприятель прорвался к Дону.
Сталью вытоптаны поля,
Заскрипели возы бездомных,
По дорогам степным пыля.
Над гремящей землей томится
Темнота. Ни луны, ни звезд.
Как пылает твоя станица,
Ночью видно за много верст.
Уходя с боевым отрядом
За реку, где ярится враг,
На пожарище долгим взглядом,
Сжав поводья, глядит казак.
Где вчера еще цвел пригорок —
Яма круглая — смерти след.
Дым сраженья сер и горек,
Но другого исхода нет.
Ветер голосом человека
Тихо стонет в ветвях ракит.
Задыхаясь, как после бега,
Командиру казак твердит:
«Я стреляю довольно метко,
И отточен, востер клинок…
Отпустите меня в разведку…
За беду посчитаться срок…»
Командир отвечает: «С богом,
поезжай». Погоди немного,
Мы добьемся погожих дней, —
Утро вечера мудреней!
В трудном деле станичник весел;
На плечо автомат повесил,
Снарядился в опасный путь
Ради завтрашних легких песен,
Чтобы ровно дышала грудь.
…Громыхнула зенитка где-то.
Пронеслась на восток ракета,
Завиляла хвостом летучим
И упала, шипя, в залив,
На мгновенье донскую тучу
Смертным, синим огнем залив.
219. «Солдатские дороги…»
Солдатские дороги,
Коричневая грязь,
С трудом волочишь ноги,
На климат разъярясь.
Лицо твое багрово —
Холодные ветра
Сговаривались снова
Буянить до утра.
Набухла плащ-палатка,
Лоснится под дождем.
На то ноябрь. Порядка
От осени не ждем.
Боец, идешь куда ты
И думаешь о ком?
Шрапнельные снаряды
Свистят над большаком.
А где же дом, в котором
Просох бы да прилег?..
За голым косогором
Не блещет огонек.
Тебе шагать далече —
Холмов не перечтешь,
Лафет сгибает плечи,
А все-таки идешь.
Ведут витые тропы,
Лежат пути твои
В траншеи да в окопы,
В сраженья да в бои.
Шофер потушит фары
Под вспышками ракет…
На западе пожарам
Конца и края нет.
Кричит земля сырая:
— Спеши, боец, вперед.
Орудием карая
Того, кто села жжет!
От гнева — дрожь по коже,
Соленый пот на лбу;
Ногам легко, и ноши
Не чуешь на горбу.
И греет жарче водки
Нас воздух фронтовой.
И радостные сводки
Рождает подвиг твой.
Солдатские дороги
Придут издалека
К домашнему порогу
Со славой на века.
220. Товарищ капитан
Памяти капитана Д.П. Суменкова
Внезапна скорбь, и сердцем я не верю,
Что опустел бревенчатый блиндаж,
Что вас уже не встретишь перед дверью,
Не улыбнешься. Чести не отдашь…
Легко ль беде поверить, злой и скорой?
Ужели оборвал ваш путь снаряд?
Еще постель примята, на которой
Вы отдыхали час тому назад…
Когда бойцов на битву поднимали,
Сквозь дым вели вперед, на вражий стан,
Бойцам казалось — выкован из стали
Неуязвимый храбрый капитан.
Лишь тот надолго памяти достоин,
Кто прожил век, лишений не страшась,
Кто шел вперед, как труженик и воин,
И грудью встретил свой последний час.
Он был таким — спокоен и неистов,
В беседе — друг, в сраженьях — ветеран.
Он жил и умер стойким коммунистом,
Мой командир, товарищ капитан.
221. Наступление
Это было у села Износки, —
Враг терял орудья и повозки,
Эшелон пылал на полустанке,
Стыли перевернутые танки.
В окруженье грохота и дыма,
Как сама судьба, неотвратимо
Боевые двигались порядки.
И поля трясло как в лихорадке.
Горькой гарью веяли пожары.
Пушка щедро сыпала удары,
Скрежетала, словно в исступленье,
Все заслоны вражеские руша
(Мы ее, царицу наступленья,
Звали по-семейному: «Катюша»).
Под огнем, в метель, на холодине
Заметались немцы по равнине,
Побросали теплые берлоги.
Лишь в Заречье, справа у дороги,
Напрягая тающие силы,
Огрызались правнуки Атиллы.
Броневые чудища рычали,
Венгры лошадей переседлали,
«Сдайся, рус!» — фельдфебели орали.
С голоду свирепые солдаты
На весу держали автоматы.
Не желали пятиться по-рачьи
И беды не ждали.
Вдруг навстречу
Эскадроны хлынули казачьи,
Завязали яростную сечу,
С лету смяли всадников и пеших,
Лезущих в непрошеные гости.
Бронебойщик, в битвах преуспевший,
Перебил ползучих танков кости,
И казалось — воздух закипевший
Плавил сталь, ревущую от злости.
Ты не жди, немецкая волчица,
Своего возлюбленного фрица.
За Днестром простым осколком стали
Мы убийцу перевоспитали.
222. Начало
Лес раскололся тяжело,
Седой и хмурый.
Под каждым деревом жерло
Дышало бурей…
Стволам и людям горячо,
Но мы в азарте.
Кричим наводчикам:
«Еще, еще ударьте!..»
Дрожит оглохшая земля.
Какая сила
Ручьи, и рощи, и поля
Перемесила!
И вот к победе прямиком
За ротой рота
То по-пластунски, то бегом
Пошла пехота.
223. «Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли…»
Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли
И, отступая, видели во сне
Хмельницкого на вздыбленном коне —
Он звал к победе, встав из древней были.
И вот сбылось неслыханное счастье.
Встречай нас, Киев! Шляхом боевым
К Днепру пришли разгневанные части,
Чтоб окреститься именем твоим.
224. Павловская, 10
Не в силах радость вымерить и взвесить,
Как будто город вызволен уже,
Я в адрес: «Киев, Павловская, десять» —
Строчу посланье в тесном блиндаже.
Письмо увидит ночи штормовые,
Когда к Подолу катятся грома,
Когда еще отряды штурмовые
Прочесывают скверы и дома…
По мостовым, шуршащим листопадом,
Придет освобожденье. Скоро. Верь…
Впервые за два года не прикладом,
Без окрика, негромко стукнут в дверь.
Мой хворый дед поднимется с кровати.
Войдет веселый первый почтальон.
От рядового с берега Ловати
Привет вручит заждавшемуся он.
Старик откроет окна. В шумном мире
Осенний день, похожий на весну.
И солнце поселится в той квартире,
Где я родился в прошлую войну.
225. Погиб товарищ
Во вражьем стане цели он разведал,
Мечтал о встрече с милой над письмом,
Читал статью про скорую победу,
И вдруг — разрыв, и он упал ничком.
Мы с друга окровавленного сняли
Осколком просверлённый партбилет,
Бумажник, серебристые медали.
А лейтенанту было двадцать лет…
Берёт перо, согбен и озабочен,
Бумажный демон, писарь полковой.
О самом страшном пишет покороче
Привычною, недрогнувшей рукой.
Беду в письмо, выплескивая разом,
Он говорит: «Ведь надо понимать,
Что никакой прочувствованной фразой
Нельзя утешить плачущую мать».
Она в слезах утопит своё горе,
Покуда мы, крещённые огнём,
Врага утопим в пенящемся море,
На виселицу Гитлера сведём.
И женщина инстинктом материнским
Отыщет сына дальние следы
В Курляндии, под елью исполинской,
На скате безымянной высоты
Седая мать увидит изумлённо
На зелени могилы дорогой
Венок лугов, как яркая корона.
Возложенный неведомой рукой.
Блеснут в глазах цветы, ещё живые,
От латышей — сынку? сибиряку?
И гордость вспыхнет в сердце и впервые
Перехлестнёт горячую тоску.