Сергей Борисович Рудаков родился 8(21) октября 1909 года в Воронеже в семье офицера. В 1921 или 1922 году отец был расстрелян по приговору следственной комиссии, занимавшейся расследованием деятельности офицеров царской армии. Вскоре после его гибели мать переехала с детьми в Петроград.
После окончания школы в 1928 году С. Рудаков поступил на Высшие государственные курсы искусствоведения при Институте история искусств. В 1930 году институт закрыли и С. Рудаков вынужден был устроиться на работу чертежником.
После убийства С. М. Кирова С. Рудаков из-за своего дворянского происхождения был выслан из Ленинграда и с марта 193S по июль 1936 года жил в Воронеже. Там он тесно сблизился с О. Э и Н. Я. Мандельштамами и начал работу над архивом О. Э. Мандельштама: записывал стихи с авторскими комментариями, копировал личные документы, черновики и другие материалы, со слов Н. Я. Мандельштам составлял биографию поэта.
Вернувшись в Ленинград, С. Рудаков поступил на заочное отделение Педагогического института им. А. И. Герцена, которое закончил в 1941 году. Преподавал в школе для взрослых, принимал участие в работе Пушкинской комиссии Академии наук.
С начала Великой Отечественной войны С. Рудаков воевал в частях морской пехоты на Ленинградском фронте, был тяжело ранен. После лечения с лета 1942 года служил в Москве (на нестроевой службе).
В 1943 году С. Рудаков был осужден за попытку помочь другу получить отсрочку от призыва в армию и в ноябре 1943 года снова оказался на фронте. Погиб 15 января 1944 года под Могилевом.
322. «Почтовый и лагерный строй…»
Почтовый и лагерный строй.
Без почвы построена крепость.
Случайностей лепится рой —
Решенная крепко нелепость.
События первого дня
Ты первою памятью тронешь
И видишь: ветрами меня
Встречает морозный Воронеж.
323. «Громкоговоритель, чище вытяни…»
Громкоговоритель, чище вытяни
Песню посланную небом в рестораны.
Дребезжат тарелки и стаканы…
О Кольцове, о Никитине
В сквере повествуют истуканы.
Согласие с судьбой равно победе.
Знай обо мне, о дорогая, скоро
Мы входим в бытовые разговоры,
Знакомыми становятся соседи,
Привычными — кирпичные заборы.
324. «Петровский сквер открыт семи ветрам…»
Петровский сквер открыт семи ветрам.
Его проспект линейно омывает.
Ступивший за ограду — там
В стеснительной нирване пребывает.
Деревьев мало. Сад не так велик,
Чтоб находить в нем смену впечатлений,
К заречью склон. Беспомощен родник.
Но солнце там высокое, без теней.
Чиновный дар ваятельной науки
Стоит, о щедрости уездной говоря,
И неумеренно — к подножию и в руки —
Даны Петру морские якоря.
325. «Железная дорога…»
Железная дорога
За узеньким окном.
Отпущеннику строго
Заказано — порога
Не преступать тайком.
Бессонница хранима
Ревниво, без труда…
Заснешь — проходит мимо
Соседа-караима
Седая борода.
И на прогулке тени
На каменном дворе
В завистливом терпеньи,
В восьмом часу — в смиреньи
На мартовской заре.
От лампы желтой колкой
Хоть глаз не открывать —
И станет ненадолго
Вагона жесткой полкой
Железная кровать.
326. «Травой живущая среди кустов тропинка…»
Травой живущая среди кустов тропинка,
Над нею голубые облака.
Подробность мира — круглого жука
Зелено-лиловеющая спинка.
Из детской книги белая картинка:
Учебный профиль мертвого цветка…
Оберегающая нас рука
Лучей расплавленного летом цинка.
Не холодит изменчивая тень.
В глаза глядит июньский долгий день.
Просторы воздуха жарою разогреты.
Не найденные в сосняке грибы,
Не найденные, как во сне, судьбы
До послезавтра спрятаны ответы.
327. «Ничего не скажешь милому соседу…»
Ничего не скажешь милому соседу.
Ничего не скажешь — промолчишь.
Ведь сосед — не милый: я с тобой не еду,
Обо мне дорогою грустишь.
Вот начало ночи. Про разлуку злую
Радио концерт передает.
Я тебя — ты слышишь, милая? — цалую,
Голос о любви твоей поет.
А на небе черном, возле звезд синея,
Птиц ночных повторны голоса.
Нам они стозвучны — гимны Гименея,
Озаряя наши небеса.
Авиаполеты совершая ночью,
Тайно наклонялся до крыш,
АНТы-самолеты — слышим мы воочью —
Нарушают неземную тишь.
Ветер пробегает воздуха просторы,
Листья сами льнут к его волне.
Мы с тобой проводим звездные дозоры,
Веруя полуночной луне.
328. «Как хорошо бродить среди людей…»
Как хорошо бродить среди людей
И наблюдать за ветерком, проплывшим
По лепесткам сентябрьских ветвей,
Природный срок еще не пережившим.
В ночной толпе движенья ровный ход,
Журчанию подобный, — это повод
Жужжания подобный говор
Сравнить толпу с потоком мелких вод.
Как хорошо внимать на расстояньи
Осенней музыке, играемой в садах, —
Людей безоблачных пустое развлеканье,
Несомое в звучащих облаках.
В толпе движенья ровный ход,
Плывущих лиц живая перемена —
Немыслимый ночной круговорот
И светлых платьев вянущая пена.
329. «От холмов уйдя в отроги…»
От холмов уйдя в отроги,
Разбегаются поля.
Будят клены-недотроги —
Это купы, это кроны
Темнокудрого Кремля,
Это Миргород зеленый, —
Полногрудная земля.
А дорогой по дороге
Выступают тополя.
330. «От мороза до мороза…»
От мороза до мороза —
С половины марта до зимы
Сохраняется каприз наркоза.
Вне движенья сохранились мы.
И теперь приветствуем беду:
Павильоны летние пусты,
Да на столик шахматный в саду
Планомерно падают листы.
331. «Подобна голосу дьячка…»
Подобна голосу дьячка,
Ведущему святую пряжу,
Растрату времени, покражу
Оплакивает трель сверчка.
Сверлит, протачивает щели,
Казенный разрушает дом,
В котором временно живем
По воле чумной канители.
Звенит подобием волчка,
Чертит невидимые круги —
Бесчеловечные досуги,
Непрошенные мной услуги
Инфекционного сверчка.
И вот — чем дальше, тем яснее,
И вот — чем дальше, тем видней
Неправедная повесть дней.
Не знаю, что мне делать с нею.
Тепло больничных коридоров,
Тюремно-медицинский норов
Свежеокрашенных палат.
Мирись, мой ангел, рад-не рад,
Без возражений, разговоров.
Устав больничного гарема
Не до конца преображен —
Неопытная теорема
Благих, трудолюбивых жен.
Декабрь, оттаявший, нетвердый,
Утрами синий полусвет.
Индустриальные рекорды,
Столбцы стахановских газет…
Скарлатинозная палата —
Белоголовый детский сад —
Сорокадневная расплата,
Живой сорокадневный ад.
И взоры, никнущие долу,
Ресницы, устремленны ниц.
Хвала прекраснейшему полу
От сумароковских страниц.
332. «Она святого Иордана…»
Она святого Иордана
Полдневный зной, безводный луг,
Веселости, любви, обмана
Неиссякаемый досуг.
Она долина Хараара,
Непокоренная пока, —
Веселости, любви, пожара
Глубоководная река.
333. «Живя самоконтролем бдительным…»
Живя самоконтролем бдительным,
Нежна, румяна и бела —
Она мила, и утвердительно
О том свидетельствуют зеркала.
334. Баллада
В силу удельного веса,
Меньшего веса воды,
Вдоль затонувшего леса
Плыли весенние льды.
Доски забора намокли,
Подмыт половодьем сарай.
Над гатью заречной не молкнет
Галок полуночный грай.
Галки не молкнут, а кроме
Не молкнут огни фонарей.
На приземленном пароме
Смена плывущих теней.
Посылка
Галок полночных рулады
Слушать воде довелось.
Истоки неточной баллады —
Дождинки на ветках берез.
335. «Высокий, плотный гражданин…»
Высокий, плотный гражданин,
Надев колесные очки,
Идет проспектом не один:
Ведет с собою каблучки.
Она идет, идет сама.
Она его уводит прочь.
Как неустойчива зима —
Страдает оттепелью ночь.
336. «Я проездом на беду…»
Я проездом на беду
Посетил звериную столицу,
Т. е. я гулял в большом саду,
Я рассматривал животных лица.
А теперь мартышка на трубе
Удочкою ловит дым багровый,
На боярских на воротах, на гербе
Бык и окунь волокут оковы.
Расплескалась чистая криница,
Хмара непутевая нависла;
На селе известная синица
По воду шагает с коромыслом.
Дятлы ветви тополя качают,
Раскачали и качают снова,
И глаза в листве не различают
Памятник чугунного Крылова.
337. «Раскрутился змеистый снежок…»
О.М.
Раскрутился змеистый снежок.
Путь заказан Владимиру чинный.
С двери отнят засов. Послух свечи возжёг
Чистой Матери Десятинной.
Ночь стоит. По морозу полозья скрипят.
Кони глазом косят озверело:
О дощатые стены домовья не в лад
Ударяется мерзлое тело.
338. «И вот теперь — в часы уединенья…»
И вот теперь — в часы уединенья
В присутствии недремлющих чудес,
Когда вы слышите своих сердец биенье, —
На воды, нежный луг, дворцы и лес
Защитою от злого разрушенья,
Друзья, зовите благодать небес;
Чтоб вечность саду дивному дала,
Молите нимфу Царского Села.
339. «Преимущество тех, кто остались в живых…»
Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет,
Да немыслим и сам разговор.
В этом тихая скука и нудная боль,
Это зло, это холод и мрак…
Ни чужих поцелуев, ни чужого «позволь»
Не воротишь оттуда никак.
И тогда начинаешь смешное — любить,
Начинаешь дурное — жалеть,
Потому что тому, неживому — не быть,
То есть с нами не жить, не стареть.
Удивленья достойны и скупость людей,
И упрямство божественных жен.
Хороводу сентябрьских солнечных дней
Срок ничтожнейший положен.
340. «Отпусти. Нет сил тебе молиться…»
Отпусти. Нет сил тебе молиться,
А любить ко мне ты не придешь.
Древняя твоя столица
Спит еще. Над ней рассвет хорош.
Именно — хорош холодным светом,
Безразличным солнечным теплом…
В мире, брошенном поэтом,
Перекатывает поздний гром.
В этой зеленеющей пустыне
Всё зовется именем твоим.
Для чего — от века и поныне
Я такою мукою томим?
Для чего свою узнал потерю,
Если усыпленною душой
Я ни утру, ни себе не верю,
Что ты ночью не была со мной?
341. «31 августа»
Как судьбу косматую отрину,
Огоньки сгоню с болот.
Год назад я потерял Марину
И не знал об этом целый год.
Происшедшее теперь яснее,
Объяснимей лютый смысл утрат:
Сам того не зная — с нею
Я утратил милый Ленинград.
И когда, с высот склоняясь, в очи
Смотрят звезды бархатных очей,
Я утратил средь кромешной ночи
Зной и негу киевских ночей.
И еще — спасите, люди, люди! —
Боль и холод каменных сердец —
Залпы собственных орудий
Царскосельский ранили дворец.
Новое свершается крещенье
Той неравной танковой войны.
А в тебе и слезы, и прощенье,
Нежная, погибшая за ны…
342. «То кладбище Марьиной Рощи…»
Э.Г.
То кладбище Марьиной Рощи,
Где нынче всеобуча пункт,
Имеет разрыхленный грунт,
В нем влажные, тленные мощи.
А зелень здесь, будто на даче.
По пояс учебный окоп
Копает боец. Но задаче
Мешает откопанный гроб.
Бежать мне от смерти куда?
По совести — больше не надо:
Вперед на большие года
Довольно смертей Ленинграда.
Меня-то какие причины
От смерти спасали в бою?
В Москве я. О смерти Марины
За чаем от вас узнаю.
Вот — о совпаденьях рассказ.
Что в жизни случайностей проще:
Ее — я услышал от вас —
Вы видели в Марьиной Роще.
343. «Хочу понять основу всех основ…»
Хочу понять основу всех основ —
Понять себя и собственную совесть.
Что значит толкователь снов
Тюремных дней раскрывшаяся повесть.
Мне дана (начну сначала,
С пребыванья в одиночке, не спеша)
Кружка с кошкой, чтобы не скучала
Без людей томящаясь душа.
Одиночка — значит — не шали:
Люди сгинули, в пространство канув;
Функцию соседей обрели
Двое суетливых тараканов.
Прошлого зияющая рана,
Правосудья тяжкого весы…
Из-под табурета таракана
Выставились черные усы.
Суток нет: не поздно и не рано —
Нет часов — отсутствуют часы.
Но зато присутствует пространство —
Времени ревнивый враг.
Одиночка — символ постоянства
Площадью в один квадратный шаг.
Вот одна из тюремных основ —
Эта смена постов караула:
Через каждую пару часов
Нарастание адского гула.
Павел Первый, российская Мальта:
Не жалея подметок, печатают так,
Что, как гром, этот гатчинский шаг
Отражается на асфальте.{343}
344. Из цикла «1 сентября»
На Лубянке с месяц я уже
И сижу без Ваших писем, Кити,
Вы из камер, что на третьем этаже,
В сорок третью напишите.
Но не даст мне почтальон московский
Даже на конвертик Ваш взглянуть,
Предлагал же в песне Исаковский
Написать куда-нибудь.{344}
345. «Кончилось следствие. Сколько пустой чепухи…»
Кончилось следствие. Сколько пустой чепухи.
И как неважно строчит пресловутая эта машина.
Здесь не имели успеха стихи,
И незнакомкой уходит со мною Марина.
Глупый законник, окончив последний допрос,
Принял вполне дружелюбную позу:
— Что вам стихи, — наставительно он произнес, —
Лучше на воле примитесь за прозу.
346. Из цикла «Фауст II»
Есть в Ленинграде старинный, осанистый дом —
Против Стремянной, на улице ныне Марата,
Жил здесь Радищев и в нем
Книгу свою отпечатал когда-то.
«Путешествие из Петербурга в Москву» —
Урна целебного яда.
Я дописал к нему двадцать шестую главу,
Где рассказал, что такое зима и блокада.
Ваши труды, Александр Николаич, увы,
Видно, имеют дурную изнанку:
Так — с кнутобойцем Шешковским спозналися Вы,
Я угодил на Лубянку.{346}
347. «Мне опять готовиться в дорогу…»
Мне опять готовиться в дорогу
В те края, где выстрелы и снег.
Стало быть, воинственному богу
Нужен беспокойный человек.
Белую, ямщицкую равнину
Песней наполняет ветерок:
— Я не скоро этот мир покину,
Мне еще не выпал срок.
На снегу не красною, а черной
Кажется пролившаяся кровь.
Никогда веселой и покорной
Для любимой не была любовь.
Сколько по сугробам ни броди,
Стежка оборвется где-нибудь.
Доброй памятью меня прости,
Сердцем ласковым — не позабудь