Георгий Кузьмич Суворов родился 19 апреля 1919 года в селе Абаканском Енисейской губернии (ныне Красноярского края). Его родители, крестьяне-бедняки, рано умерли. После окончания начальной школы Суворов закончил Абаканский педагогический техникум, одновременно преподавал в сельской школе. В 1939 году он поступил в Красноярский педагогический институт, но учиться там ему практически не пришлось, так как осенью 1939 года он был призван в армию, служил в Омске. Там, в омской периодике, и появились его первые стихи. Оттуда он в первые дни войны уехал в действующую армию.
Г. Суворов прошел путь от рядового до командира взвода противотанковых ружей, служил офицером связи, сотрудником дивизионной газеты. После второго ранения и лечения в госпитале весной 1942 года Суворов настоял на том, чтобы его послали на фронт, участвовал в боях по прорыву блокады Ленинграда.
13 февраля 1944 года гвардии лейтенант Георгий Суворов был смертельно ранен при отражении контратаки немецких танков на реке Нарове и 14 (по другим источникам, 13 или 18) февраля умер. Похоронен около деревни Криуши.
Г. Суворов посмертно награжден мемориальной медалью конкурса им. Н. Островского, проводившегося Союзом писателей СССР и издательством «Молодая гвардия».
389. «Хотя теперь сонеты и не в моде…»
Хотя теперь сонеты и не в моде —
Узки, тесны, простора мысли нет,
Сентиментальны по своей природе,
В четырнадцати строчках сжат поэт…
Пусть будет так. Пусть небылицы бродят.
На старый кедр пролей ты новый свет, —
Поэт, скажи сонетом о походе,
И по-иному заблестит сонет.
В четырнадцать чеканных светлых строк
Вложи времен живую эпопею…
И что ни слово, ни строка — рывок.
Сонет — снаряд смертельный по врагу,
Петля врагу кровавому на шею,
Кровь, пламенеющая на снегу.
390. «Еще вчера мечтал об институте…»
Еще вчера мечтал об институте,
О книгах, о задуманных стихах,
Каникулярном будущем маршруте
Средь гор хакасских, о ночных кострах;
Мечтал о той торжественной минуте,
Когда кулан на голубых рогах,
Развеяв клочья предрассветной мути,
Поднимет из-за гор расцветший мак.
Теперь всё прочь… И книги, и цветы:
Ты слышишь клич — опасность над страною.
Поэт, теперь маршрут изменишь ты,
Сменив берданку меткой нарезною,
Забудешь дебри, реки и хребты…
Сегодня ты боец, готовый к бою.
391. Письмо сестре
Я жив-здоров. И что еще сказать!
Свистят ветра, бушуют снегопады,
И в грудь земли впиваются снаряды,
Как бы ее стараясь пронизать.
Но снежный вихрь мне не слепит глаза.
Смотрю вперед, смотрю через преграды,
Туда, туда, где черные громады
Гребенчатой дугой подперли небеса.
Иду… А сколько, сколько впереди
Еще огня, труда и испытаний…
Но нет унынья у меня в груди.
Иду вперед с надеждой золотой,
Что там, за гранью горя и страданий,
Мы вновь найдем и счастье, и покой.
392. Перед атакой
Сердца на взлете — огненные птицы.
Сейчас взметет их гнева алый смерч.
Сейчас падет врагу на шею смерть,
Сейчас умолкнет зверь тысячелицый.
Сердца на взлете. Взор не замутится.
Рука — к гранате. И врагу не сметь
Поднять голов позеленевших медь.
В окопах черных ждут кончины фрицы.
Сердца на взлете. Пальцы на цевье.
Сейчас за дело кровное свое
Пойдут бойцы сквозь мрак и сгустки дыма.
Сердца на взлете. Смолкните, враги!
Сейчас четырехгранные штыки
Над ночью золотой рассвет подымут.
393. Подарок
Я — не Отелло, ты — не Дездемона,
Своей любви я не предам ножу…
Она со мной, и я ее ношу
Без пятнышка, как бархат небосклона.
Когда умолкнет бой, настороженно
В густой траве прилягу на межу,
На твой подарок чистый погляжу,
На твой платочек, цвета глаз влюбленных.
Я — не Отелло… И, приняв подарок,
Измены пятен не ищу на нем,
Он предо мной, как сердце, без помарок;
Он предо мной неугасимо ярок,
Как символ веры, золотым огнем
Грудь согревает средь сражений ярых.
394. «Средь этих нив я собирал слова…»
Средь этих нив я собирал слова,
То пестрые, как вешняя долина,
То строгие, как горная вершина,
То тихие, как на заре трава.
Средь этих тучных нив не раз, не два
Я песню направлял в полет орлиный, —
И песня, птицей став, неслась былиной
Из века в век, прекрасна и жива.
Средь этих нив я создал жизнь свою,
Подобную сереброкрылой песне,
На зависть всем и даже соловью.
Средь этих нив я лягу и умру,
Чтобы еще звончей, еще чудесней
Летела песня утром на ветру.
395. «Я снова пьян и юностью богат…»
Н. Тихонову
Я снова пьян и юностью богат.
Не оторвать мне губ от пенной «Браги».
Я пью огонь, живой огонь отваги.
И пробую клинок. Я — вновь солдат.
Как широка, как беспредельна даль
Моих лесов и рек голубопенных!
Любовь к родному дому неизменна,
И что пред ней немецких дотов сталь!
Не устоит! Под грохот канонад
Пускай враги беснуются во мраке.
Я выпил настоящей русской браги.
Я пьян отвагой, родины солдат.
396–398. Во имя любви
Нине Емельяновой
1. «Мне кажется, жизни нет места…»
Мне кажется, жизни нет места
На поле, изрытом войной.
Туманов белесое тесто
Плывет над промерзшей Невой.
Снегов помутневшая россыпь
На скованном льдом берегу.
Окопы. Воронки. Заносы.
Багрянец крови на снегу.
Вверху — грохотание «Илов»,
А прямо — траншеи зигзаг.
Сдержать свое сердце не в силах,
К тебе тороплю я свой шаг.
Молчать не могу, не умею, —
Прочь с губ моих, тяжкий замок!..
Траншея — в траншею. Траншея —
В блиндаж. В блиндаже — огонек.
2. «В ночах неуютно-бездонных…»
В ночах неуютно-бездонных,
Пусть скажут мне очи твои,
Что, сталью терзая влюбленных,
Враги не убили любви.
Что в мире смертельной тревоги,
На трудном, на грозном пути,
Где лица приподнято-строги
И слово «люблю», как «прости», —
Пускай, как веселое солнце
Над этой ненастною мглой,
Сверкнув, в тишине пронесется
Твой трепетный голос живой:
«Победа! Люблю! И — победа!..»
И вновь я поверю в мечту,
Что, тропы к победе разведав,
Я встречу твою красоту.
Что, жизнью своею рискуя,
Тебя, дорогой человек,
Назвать, возвратившись, смогу я
Возлюбленною навек…
3. «…И падали люди, как камни…»
…И падали люди, как камни,
Вблизи, у тебя на виду.
И огненными лепестками
Их кровь расцветала на льду.
Смотрела ты долго… Блестели,
В глазах отражаясь твоих,
Багровые кудри метели,
Куда я ушел за двоих.
Наверное, в это мгновенье
Молила с надеждою ты:
«О, дай им пройти сквозь сраженье,
Пройти эту четверть версты…»
И не было песни чудесней, —
Ах, песня, ты слышишься мне, —
В огне не горящая песня
Любви, что проснулась в огне.
И шел я, и силы кипенье
Гудело и пело в крови.
Так шел я, не прячась, в сраженье,
В сраженье во имя любви.
399. Снайпер
Он такой же, как все,
Только глаз быстрей.
Видит так же, как все,
Только видит ясней.
Среди многих теней
Придорожных берез
Выделяет одну
В человеческий рост.
Среди многих одну
Выделяет он.
И винтовка к плечу.
И курок взведен.
И над мушкою дым —
Соболиный хвост.
Грузно падает тень
В человеческий рост.
400. «Над лесом взмыла красная ракета…»
Полковнику Подлуцкому
Над лесом взмыла красная ракета.
И дрогнуло седое море мглы.
Приблизили багровый час рассвета
Орудий вороненые стволы.
От грохота раскалывались тучи,
То опускаясь, то вздымая вверх,
Через Неву летел огонь гремучий —
И за Невою черной смертью мерк.
И так всю ночь, не ведая покоя,
Мы не гасили грозного огня.
И так всю ночь за русскою Невою
Земля горела, плавилась броня.
И так всю ночь гремели батареи.
Ломая доты за рекой во рву, —
Чтоб без потерь, стремительней, дружнее
Пехота перешла через Неву.
Чтобы скорее в схватке рукопашной
Очистить дорогие берега,
Чтоб, растопив навеки день вчерашний,
Встал новый день над трупами врага.
401. Болото
Мрак лесной. Тишина. Ни души.
Погружаются в ночь блиндажи.
От болотины смертью несет.
За болотиной — ров, дзот.
За болотиной — сучьев треск.
Автомата немецкого блеск.
На болоте блуждает светляк.
Луч луны закачался в ветвях.
Мрак лесной. Тишина. Блиндажи.
Ночи майские как хороши!
Пара глаз устремилась в лесок.
Мушка в прорези — на висок.
Палец плавно давит крючок.
На болоте погас светлячок.
Над болотом метнулась тень.
Мертвый немец свалился на пень.
402. Месть
Мы стали молчаливы и суровы.
Но это не поставят нам в вину.
Без слова мы уходим на войну
И умираем на войне без слова.
Всю нашего молчанья глубину,
Всю глубину характера крутого
Поймут как скорбь по жизни светлой, новой,
Как боль за дорогую нам страну.
Поймут как вздох о дорогом рассвете,
Как ненависть при виде вражьих стад…
Поймут — и молчаливость нам простят.
Простят, услышав, как за нас ответят
Орудия, винтовки, сталь и медь,
Сурово выговаривая слово: «Месть!»
403. «Бушует поле боевой тревогой…»
Бушует поле боевой тревогой.
И вновь летит сегодня, как вчера,
Солдатское крылатое «ура!»
Своей воздушной, дымною дорогой.
И вновь солдат окопы покидает,
И через грязь весеннюю — вперед.
В постылом свисте стали, в шуме вод
Ни сна, ни часа отдыха не зная.
Глаза опалены огнем и дымом,
И некогда поднять усталых глаз,
Чтобы за два весны боев хоть раз
Всласть насладиться всем до слез любимым.
Увидеть, как среди пустых воронок,
На уцелевшем пятачке земли,
Две стройные березки расцвели,
Как жизнь среди полей испепеленных.
Да. Это жизнь. Она к смертям привыкла.
Но всюду видно жизни торжество.
Она шумит зеленою листвой,
Как вечное вино, как сердца выкрик.
Она глядит и слушает с тревогой,
Как режет мрак крылатое «ура!»,
Как целый день сегодня, как вчера,
Мы падаем, а нас всё так же много.
404. Брусника
Я шел в разведку. Времени спокойней,
Казалось, не бывало на войне.
Хотелось отдохнуть на горном склоне,
Присев к густой приземистой сосне.
Хотелось вспомнить край золотоликий,
Мою Сибирь, мою тайгу. И вот
Пахнуло пряным запахом брусники
Над прелью неисхоженных болот.
О, неужели, упоен мечтою,
Я вызвал аромат моей страны…
Брусника каплей крови предо мною
Горит у корня срубленной сосны.
С какою дикой радостью приник я
К брусничным зорям, тающим в траве.
Но мне пора. Иду. В глазах брусника,
Как бы далекой родины привет.
405. «Хоть день один, хоть миг один…»
Хоть день один, хоть миг один
Средь этих тягостных годин —
Мы будем петь и счастье славить!
Идя дорогами войны,
Мы встретим светлый день весны
В его серебряной оправе.
Чтоб мы смеялись в этот час,
Там, ночи не смыкая глаз,
Бойцы лежат у пулеметов…
Чтоб мы играли в этот миг, —
Боец встает. Огонь. И тих.
Он падает у вражьих дотов.
Нет, не забудем мы о нем,
Без слова павшем под огнем, —
Героя имя не забудем.
Будь твой отец он или брат —
Он был солдатом!.. Как солдат
Он пал среди военных буден.
Он пал. Но ранняя весна
Идет. Что смерть ей и война?
Свежа, румяна, говорлива,
Идет, черемухой цветет,
Идет, синицею поет,
Шумит сверкающим разливом.
И мы… хоть день, хоть миг один
Средь этих тягостных годин —
Мы будем петь и славить радость.
Среди крутых дорог войны
Мы встретим светлый день весны —
Мы встретим, дети Ленинграда!
406. «Когда-нибудь, уйдя в ночное…»
Когда-нибудь, уйдя в ночное
С гривастым табуном коней,
Я вспомню время боевое
Бездомной юности моей.
Вот так же рдели ночь за ночью,
Кочуя с берегов Невы,
Костры привалов, словно очи
В ночи блуждающей совы.
Я вспомню миг, когда впервые,
Как миру светлые дары,
Летучим роем золотые
За Нарву перешли костры.
И мы тогда сказали: слава
Неугасима на века.
Я вспомню эти дни по праву
С суровостью сибиряка.
407. «Пришел и рухнул, словно камень…»
Пришел и рухнул, словно камень,
Без сновидений и без слов,
Пока багряными лучами
Не вспыхнули зубцы лесов,
Покамест новая тревога
Не прогремела надо мной.
Дорога, дымная дорога,
Из боя в бой, из боя в бой…
Пока победными лучами
Не озарится даль холмов,
Когда я рухну, словно камень,
И буду спать без грез, без снов…
408. «В моем вине лучистый белый лед…»
В моем вине лучистый белый лед.
Хвачу в жару — и вмиг жара пройдет.
В моем вине летучий вихрь огня.
Хвачу в мороз — пот прошибет меня.
В моем вине рассветная заря.
Хвачу с устатку — снова молод я.
Так много троп и много так дорог,
Утрат и непредвиденных тревог.
Но что метель и смертное темно
Тому, кто пьет солдатское вино!
409. «Еще утрами черный дым клубится…»
Еще утрами черный дым клубится
Над развороченным твоим жильем.
И падает обугленная птица,
Настигнутая бешеным огнем.
Еще ночами белыми нам снятся,
Как вестники потерянной любви,
Живые горы голубых акаций
И в них восторженные соловьи.
Еще война. Но мы упрямо верим,
Что будет день, — мы выпьем боль до дна.
Широкий мир нам вновь раскроет двери,
С рассветом новым встанет тишина.
Последний враг. Последний меткий выстрел.
И первый проблеск утра, как стекло.
Мой милый друг, а все-таки как быстро,
Как быстро наше время протекло.
В воспоминаньях мы тужить не будем,
Зачем туманить грустью ясность дней, —
Свой добрый век мы прожили как люди —
И для людей.
410. «Леса и степи, степи и леса…»
Леса и степи, степи и леса…
Тупая сталь зарылась в снег обочин.
Над нами — туч седые паруса,
За нами — дым в огне убитой ночи.
Мы одолели сталь. Мы тьму прошли.
Наш путь вперед победою отмечен.
Старик, как будто вставший из земли,
Навстречу нам свои расправил плечи.
Мы видели, как поднял руку он,
Благословляя нас на бой кровавый.
Мы дальше шли. И ветер с трех сторон
Нам рокотал о незакатной славе.
411. «Мы тоскуем и скорбим…»
Мы тоскуем и скорбим,
Слезы льем от боли…
Черный ворон, черный дым,
Выжженное поле…
А за гарью, словно снег,
Ландыши без края…
Рухнул наземь человек, —
Приняла родная.
Беспокойная мечта.
Не сдержать живую…
Землю милую уста
Мертвые целуют.
И уходит тишина…
Ветер бьет крылатый.
Белых ландышей волна
Плещет над солдатом.