о идти на кухню и готовить обед, и ей кажется: он полежит и хорошенько все обдумает.
Она вытирала руки передником и шла на кухню и варила цветную капусту, и белокочанную капусту, и кудрявую капусту, потому что все умела делать.
А Хенрик лежал в своей кроватке, и его мучила мысль, что, будь у него сверхъестественные способности, он бы смог заставить свою сестричку исчезнуть. Потом снова приходила мама, на этот раз с каким-нибудь лакомством — кусочком моркови или вареного яблока, и Хенрик полностью во всем раскаивался. Он громко всхлипывал, и тогда мама говорила, что на этот раз прощает его и папе ничего не скажет. И Хенрик был очень рад, потому что очень любил своего папу.
Папа Хенрика был очень великий человек.
Он сидел в конторе за столом, напротив соседа, который, однако, не был таким великим человеком. Хотя бы потому, что папа Хенрика восседал на стуле, который можно было поворачивать кругом и использовать как качалку, а у соседа был только самый обычный стул.
Когда Хенрик приходил к папе, ему иногда разрешали посидеть на вертящемся стуле и даже чуточку покачаться. И он решил, что, когда он вырастет, будет тоже служить в конторе, как папа. И об этом он сказал своему папе. Папа растрогался, похлопал его по большой круглой голове и сказал, что Хенрик прав. «Никогда не следует перегибать палку», — сказал папа.
К сожалению, папа Хенрика страдал неприятной болезнью, — сонной болезнью, как полагала мама. Когда он приходил домой после обеда, с ним всегда случался страшнейший приступ, и он должен был лечь в столовой на диван, накрыв голову газетой. А Хенрик должен был сидеть тихо-тихо: ведь неожиданный шум мог угрожающе усугубить недуг. И Хенрик тихо сидел на полу и листал энциклопедию Салмонсена, потому что никак не хотел усугубить папину болезнь…
Но и тут сестричка Софи вела себя все так же странно. Сидит он, бывало, на полу, листая Салмонсена, а она вдруг как подкрадется сзади и ущипнет его за круглую голову, так что он громко вскрикнет. И тут наступала волшебная перемена. Папа Хенрика вскакивал с дивана и шлепал сына по голове, хотя Хенрик ни в чем виноват не был. А Софи уж и вовсе выглядела совсем безвинной, иногда даже плакала и говорила, что испугалась. И опять у Хенрика краснела голова, и он заикался и терял аппетит. Но когда входила мама с большим блюдом овощей и чашкой топленого маргарина, он садился есть, хотя, случалось, икал и куски пищи застревали у него в горле. И наконец приходил в себя.
После обеда у папы снова начинался приступ, и снова он должен был лечь на диван, накрыв голову — на этот раз другой газетой. А Хенрик снова сидел на полу и листал энциклопедию Салмонсена. И если он сидел тихо как мышка, иной раз мама даже забывала о нем.
Случалось, он закрывал глаза и мечтал: хорошо бы он остался совсем один во всем мире.
Впервые Хенрик воспользовался своими сверхъестественными способностями как-то раз после обеда, когда Софи опять позвала его играть в доктора. Она смотрела на него своими странными голубыми глазами и даже сделала вид, будто хочет через голову снять платье. А в кухне, приоткрыв дверь, мама чистила морковку. Хенрик побагровел, он уже знал, что сейчас Софи назовет его «головастиком», а потом заплачет, а потом прибежит мама и нашлепает его поварешкой, и так будет продолжаться до тех пор, пока он не угодит на кладбище.
И он сказал: «Да пропади ты пропадом!»
И она пропала.
Сначала он удивился и поискал сестру глазами, но ее не было, хотя он тихо звал ее. И он уселся на пол с энциклопедией Салмонсена, а вспомнив сестричку, которая исчезла, потому что он так захотел, Хенрик тихо хихикнул про себя.
А потом вошла мама: по обыкновению, она все знала, решительно все — потому что, когда варила белокочанную капусту, обожглась крышкой от кастрюли.
«Куда ты дел Фи?» — спросила она.
«Она исчезла!» — сказал Хенрик.
На всякий случай, а еще потому, что обожгла пальцы, она шлепнула Хенрика поварешкой и принялась искать Софи. Она искала везде, даже в самых неожиданных местах: за книгами, в коробке с конфетами. Но Софи пропала, и больше ее не видели.
Когда папа вечером вернулся домой, мама сказала ему, что сестричка Софи пропала. Они очень долго толковали о Софи и сошлись на том, что надо что-то предпринять. Так было решено. Они по очереди предлагали и то, и другое, но все же не знали, что им делать, и кончилось тем, что у папы Хенрика случился очень серьезный приступ, и он вынужден был лечь на диван, накрыв голову газетой. Но именно в этот день в газете было большое приложение, посвященное проблемам семьи по случаю съезда, который вот-вот должен был состояться под покровительством очень старой принцессы. Поэтому болезнь папы Хенрика длилась до следующего утра, а потом папе надо было идти на работу. Когда же он вечером вернулся домой, он не забыл напомнить маме, что они должны что-то предпринять в связи с исчезновением Софи, прежде чем у него случится приступ болезни. Но сразу после этого приступ случился.
Очень скоро все забыли сестричку Софи. Ведь у них было столько других забот. Мама Хенрика возилась с овощами — их нужно было чистить и варить каждый день, не говоря уже о маргарине, который надо было растапливать. А у папы Хенрика была контора и был вертящийся стул, а дядя, который сидел напротив, всегда обязан был помнить, что у него нет такого стула. И еще — у папы была его болезнь. А у Хенрика была энциклопедия Салмонсена, которую он как раз тогда решил выучить наизусть. Ибо, как говорил его папа, «чему в детстве научен будешь, и в старости не забудешь».
Мало-помалу Хенрик забыл о своих сверхъестественных способностях. Теперь, когда Софи пропала, они ему были не нужны. И когда он потом говорил репортерам, что у него было очень счастливое детство, он имел в виду именно это время. Скоро он даже совсем забыл, что когда-то у него была сестричка Софи, которая изводила его своими странными играми.
Но жизнь безжалостна к людям со сверхъестественными способностями. Всегда ведь может случиться, что обычным способом не сладить с каким-то делом.
В школе Хенрик оказался в классе учительницы очень красивой — особенно красивы были у нее глаза. Поэтому она не носила очки, хотя по близорукости путала Хенрика с другим мальчиком, который и правда был на него похож (по тем временам на Нёрребру не так уж и трудно было повстречать типичного датского мальчика с круглой головой), но только внешне, характером же мальчик был, что называется, антиподом Хенрика, ибо не имел никакого понятия о чинах и приличиях. Хенрика особенно тяготило, что красивая учительница путала его с тем, другим мальчиком, по ошибке приписывая тому исключительные способности Хенрика, Хенрику же доставались одни замечания и наказания за недостойное поведение другого мальчика. Развязка наступила в третьем классе, когда учительница как-то раз вызвала Хенрика, разнесла его в пух и прах за скверное поведение и дала понять, что не сможет перевести его в следующий класс.
Хенрик вспомнил свою трудолюбивую маму и больного папу и сказал: «Да пропади ты пропадом, учительница!»
И она пропала.
А потом Хенрик разыскал того самого мальчика в уборной, где тот сидел с карандашом в руках, совсем беззащитный. Хенрик и его заставил исчезнуть — чтобы впредь не было никакой путаницы. Правда, сначала он учинил ему выговор и велел вести себя как следует.
Сенсационное исчезновение учительницы и ученика вызвало переполох в городе. Допросили свидетелей, но их показания были противоречивы и сбивчивы. Полицейские проводили ночи без сна и начали уже покусывать ногти, но это не помогло вернуть пропавших.
После расследования властями овладело равнодушие, и вскоре они объявили пропавших мертвыми. Состоялись пышные символические похороны и о пропавших забыли.
Теперь уже Хенрик не сомневался в своих сверхъестественных дарованиях и в глубине души посмеивался, представляя, как он может заставить исчезнуть кого угодно. Он даже стал по-особому терпелив, ибо ему уже было ясно, что его ждут великие дела. Он вел себя скромно и всякий раз считал до десяти, прежде чем велеть кому-нибудь пропасть.
Но однажды его мама приготовила блюдо решительно из всех овощей, которые нашлись на рынке, — тут и стряслась беда. Мама так долго и восхищенно рассказывала про свою удачу, что у Хенрика нечаянно вырвалось: «О, да пропадите вы пропадом!..»
Он хотел, чтоб пропали овощи, но было уже поздно. Единственной памятью о матери осталась кастрюля — она стояла на газовой плите и кипела ключом. Хенрик быстро опрокинул ее в раковину, чтобы не разрыдаться.
Час-другой он был безутешен, потому что всегда любил свою маму и ценил ее неизменную заботу. Но он быстро утешился, подумав, что так уж устроен мир, такова участь детей — прощаться со своими родителями. И еще утешал себя мыслью, что избавил маму от долгого ухода за больным и от тяжелой повседневной борьбы не на жизнь, а на смерть.
К этому времени папина болезнь уже обострилась настолько, что он был не в силах в должной мере воспринять эту утрату. Это также утешило Хенрика, который с ужасом предвидел горе отца. Таким образом, хоть потеря и была слишком велика для обоих, все же они пережили и это.
И еще одно утешение: Хенрик с блеском сдал экзамен на аттестат зрелости. Он и правда был очень смышленый мальчик. И к тому же знал решительно все на свете, благодаря своим занятиям с энциклопедией Салмонсена.
После экзамена он позволил себе в последний раз небольшую шутку. Он сделал так, что на середине своей пространной речи школьный инспектор исчез, как раз после слов: «…незаменимых людей нет!»
Теперь весь мир лежал у ног Хенрика.
Он был непоколебимо убежден в своем призвании: он избран высшими силами, — свершить благо для человечества. И поскольку благодаря изучению энциклопедии Салмонсена он знал решительно все, очень скоро ему стало ясно, что он должен быть политиком.
Он вступил в партию и очень скоро вознесся на самую ее верхушку. Он был терпелив и старателен и использовал свои сверхъестественные способности, только если не было другого выхода. И со временем он сделал карьеру. Он стал депутатом фолькетинга, членом финансовой комиссии, председателем парламентской фракции и министром по делам церкви. Потом — министром по делам транспорта, министром социальных дел, министром финансов и, наконец, премьер-министром. Хенрик долго колебался, прежде чем совершить последний роковой шаг: он очень любил старого премьер-министра, который давно стал ему отцом и другом, но он сказал себе: «Дело идет не о личных чувствах, а о благе страны!» И вот однажды, после обеда он постучал в дверь старого премьер-министра и услышал, как тот со слезами в голосе произнес: «Хенрик Петерсен! Мне очень приятно будет с тобой поболтать!»