садится на край ванны, упирается локтями в колени и, закрыв глаза и наморщив лоб, трет кончиками пальцев виски. Маргрет стоит неподвижно, обхватив девочку за плечи. Снизу доносится грохот падающего предмета.
Наконец женщина поднимает голову. Господи, думает Маргрет, сейчас она начнет поверять мне свои горести, жаловаться, как трудно приходится цветным. Маргрет кажется, что ее возмущение вызвано неприязнью, но вдруг понимает, что, напротив, она жаждет доверительности со стороны этой женщины. Она спускает Трине на пол и садится на крышку унитаза.
— Я двоих потеряла, — говорит женщина.
Они убили ее детей, забили насмерть двух ее малышей. Маргрет не знает, куда девать глаза. Раковина с черной каймой по краю. Та же марка дезодоранта, что у меня. У Трине горит лицо, только бы не поднялась температура.
— Я месяцами лежала в постели, и все равно их не спасли. Но теперь у нас есть Джимми…
В гостиную входит человек с белым свертком в руках. Он пересекает комнату и, не выпуская из рук младенца, поднимает с пола лампу. Ставит ее на стол. Эрлинг встает с дивана, мальчик, открыв рот, во все глаза смотрит на вошедшего.
— Лампа погнулась, — говорит человек, и Маргрет, остановившейся на лестнице, кажется, будто он обращается к младенцу.
— Привет, Берт, — кричит женщина, кладя руки на плечи Маргрет. — Посмотри, кто приехал! Друзья Джо из Скандинавии.
Мужчина осторожно опускает младенца на стол, поворачивается лицом к лестнице, наклоняет голову.
— Рад видеть вас, — говорит он, глядя в пол. Оборачивается и повторяет то же самое Эрлингу, который подходит к нему и берет его руку.
— Мы тоже очень рады, правда, Маргрет?
— Конечно, — говорит Маргрет.
— Все в порядке? — спрашивает Эрлинг.
— Да.
— Прекрасно, — говорит Эрлинг.
Заткнись, думает Маргрет.
— Но мы не знаем, как вас зовут, — говорит женщина, стоя у подножья лестницы.
Маргрет произносит свое имя в двух вариантах — датском и американском.
— Это слишком трудно. Я буду называть вас Марги. А меня зовут Сью. Просто Сью… Берт, знаешь, мы с Марги уже подружились.
Неприязнь к этой женщине почти улетучилась, отмечает про себя Маргрет.
— Очень приятно, — говорит Берт.
— А меня зовут Эрлинг. Это Кьелль, а это Трине.
— Берт.
На обеденном столе — наваленные горкой жареные цыплячьи ножки, грудки и крылышки, блюда с кукурузой, жареными томатами и еще чем-то, что Эрлинг посчитал за печенье к десерту. Оказалось, что это кукурузные лепешки. Сью ест их, намазывая патокой. Берт поливает патокой и мясо и овощи.
— Я вижу, вы удивляетесь, — говорит он Эрлингу. — Так обычно едят на юге, откуда я родом.
— Нет-нет, я вовсе не удивляюсь.
— Какая симпатичная у вас столовая, — говорит Маргрет.
— Спасибо, — говорит Сью. — Мы тоже довольны.
Эрлинг лихорадочно ищет тему для разговора. Обстановка за столом несколько скованная, ему хочется разрядить ее, сказать что-нибудь по-настоящему приятное, у Берта почему-то вид довольно угрюмый, как кажется Эрлингу, такое впечатление, будто он нас в чем-то упрекает, но ведь все эти наболевшие расовые проблемы — это не наша вина…
— У нас в Дании, — говорит Эрлинг, — в одном крупном городе есть директор школы негр… Говорят, он пользуется большим уважением.
Сью откликается мгновенно:
— Берт тоже когда-нибудь станет директором. Он преподает математику.
— Неужели? — говорит серьезно Эрлинг. — Чрезвычайно интересно.
— Действительно, — вставляет Маргрет, и Эрлинг понимает, что она как бы извиняется за него. Он съедает три порции клубничного мороженого. Трине спит на диване в гостиной.
Маргрет помогает Сью вымыть посуду. Дома у меня не было настоящей подруги, и мать Эрлинга вечно вмешивалась во все.
— Сью, приезжай как-нибудь ко мне утром. Попьём кофе, поболтаем…
Кьелль заснул на диване. Эрлинг и хозяин дома сидят на свободной половине. Берт мурлычет какую-то мелодию и большими пальцами ног отбивает на полу такт.
— У вас есть тараканы? — спрашивает Маргрет в кухне.
— Нет. Мы как раз отчасти из-за этого и переехали.
Эрлинг, тихонько насвистывая несколько тактов, наклоняется вперед, перенося тяжесть тела на ступни, но остается сидеть. Берт откашливается.
— Вы жили в Гарлеме? — беспечно спрашивает Маргрет.
— В Бронксе.
— А мы живем на Семьдесят шестой улице.
Берт поднимает с пола журнал и бросает его на журнальный столик. Эрлинг рассматривает свои руки.
— Там полно пуэрториканцев, да? — говорит Сью.
— Ага, и… — Маргрет чуть было не сказала «негров». И словно заметив ее смущение, Сью говорит:
— Вам, наверное, очень хочется выбраться из города?
— Почему? Нам и там хорошо.
— Нью-Йорк — ужасный город. Ни за какие деньги я бы не согласилась жить там с маленькими детьми.
— Ну, не такой уж он скверный.
Сью пожимает плечами и улыбается:
— Вообще-то, конечно, этот город удивительный, потрясающе интересный. Но ты ведь знаешь, что испытывают родители.
Маргрет кивает.
Эрлинг откидывается на спинку. Я должен что-то сказать.
— Да, — произносит он, и хозяин дома мгновенно выпрямляется и выжидающе смотрит на него. — Да… так вот… да…
Ему кажется, что губы Берта кривятся в издевательской усмешке. Он ненавидит меня, без всякого сомнения. Но это, черт побери, несправедливо — я лично не сделал ему ничего плохого.
Эрлинг поспешно направляется в кухню.
— Знаешь, сколько уже времени? Нам пора домой. Мне завтра рано вставать.
— Разумеется, — отвечает Маргрет неожиданно приветливо, — мне тоже. И улыбается Сью.
О чем, интересно, эти двое здесь сплетничали?
Берт подвозит их на машине к метро.
— Жарко, — говорит Маргрет.
— Да, для сентября жарковато, — говорит Берт.
— У нас в Дании всегда прохладно, — говорит Маргрет.
— Иногда здесь в сентябре тоже бывает прохладно, а иногда жарко, — говорит Берт.
Эрлинг молчит. И не принимает участия в сердечном прощаний Маргрет с Бертом.
Дома они нарушают молчание, лишь уложив детей.
— Тебе не стыдно было так вести себя? — спрашивает Маргрет, не глядя на мужа.
— Стыдно? Это ему должно было быть стыдно! Нахал!
— Ты просто неподражаем.
— Зачем тогда было звать нас в гости?
— Эрлинг, если ты не хочешь вернуться домой, я уеду одна с детьми.
— И у кого ты будешь жить? У матери?
— Какой же ты противный.
Она плачет и чувствует, как его рука гладит ее по волосам, осторожно проводит по щеке. Рыдания усиливаются. Он кладет голову ей на грудь… Маргрет позволяет ему увести себя в комнату, где она ложится на пол, чтобы скрип дивана не разбудил детей. Эрлинг стоит над ней, расставив ноги.
— Посмотри, — говорит он, — видишь какой?
— Да-да. Ну иди же ко мне. Уже поздно.
Каждое утро они просыпаются слишком рано.
Когда он приходит в контору, рубашка на нем вся мокрая от пота. Однажды секретарша передает ему просьбу никуда не отлучаться, пока не придет вице-директор. У Эрлинга начинаются спазмы в желудке, к горлу подступает тошнота. Но ведь «брик-фикс» так хорошо продавался!
— Эрл, — говорит вице-директор и хлопает его по спине, — отличные новости, парень. С. X. решил вас повысить. Довольно орошать негритянские пригороды. С сегодняшнего дня вы получаете кабинет и одну машинистку на двоих. Добро пожаловать!
Эрлингу протягивают виски с содовой. Его охватывает ликование.
— Да, забыл сказать, — летит ему навстречу голос. — Вам увеличивают зарплату до семисот пятидесяти долларов в месяц. Теперь вы сможете перебраться в приличный район. Идите домой и расскажите жене. А потом я и моя жена ждем вас на коктейль в директорской столовой. В полшестого, о’кей?
Эрлинг на седьмом небе от счастья — никогда раньше вице-директор не спрашивал его согласия. В баре, откуда он собирался позвонить Маргрет, он бросает на стойку десятидолларовую бумажку, заказывает двойное виски и, стоя, выпивает его. Из подмышек обильно струится пот. Эрлинг пережидает, пока перестанет качаться пол, и выплывает на улицу: а мать-то считала, что из меня ничего не выйдет, ха! Скоро отца переплюну, черт бы меня побрал. И Бёрге я уже обскакал… А тот негр считал себя важной шишкой…
Тени здесь землисто-серые, но, если откинуть голову назад, глаза слепят солнечные блики, отражаемые от стекол верхних этажей; Эрлингу приходится прислониться к стене. Да, теперь старик будет сброшен с пьедестала, его дурачок-сын на всех парах делает карьеру… Эрлинг сворачивает за угол и тут же попадает в людской поток. Кругом рекламы новых фильмов — «Tease for two», «Sin around the world», «Sexy Susan», «A summer’s lust»[29]. Он глазеет на громадные груди изображенной на рекламном щите девицы: сквозь промокшую разорванную ткань блузки видны соски, рядом — обнаженный торс мужчины, он стоит над девицей, раздвинув ноги в сапогах для верховой езды, и замахивается плеткой. Мигают красные лампочки: «Playland + Fascination»[30], внутри в безжалостном неоновом свете видны сидящие в ряд существа, устало загоняющие шары в лузы, какая-то старуха опускает десятицентовик в щель автомата-гадалки, читает полученную карточку и исчезает, улыбаясь про себя. В тесной книжной лавке Эрлинг забивается в угол, стараясь унять возбуждение, — больно уж соблазнительны сотни грудей, глядящих на него с полок и столиков. Она была похожа на шлюху, и груди как зверушки, так обычно говорят, а ее муж — громадная жирная обезьяна, не быть ему никогда директором…
…В полудреме он набивает рот сандвичами, не замечая, что ест, и запивает их пивом… Он просыпается весь в поту в вагоне подземки — дьявольщина, проехал свою остановку, надо было взять такси. Теперь мы можем себе это позволить.
— Ты пьян, — говорит Маргрет, но, услышав новость, обнимает его и всхлипывает. — Просто не верится, — повторяет она раз за разом. — Послушай, дети сейчас у Бетти. Ее нянька собирается пойти с ними в Центральный парк. Пусть идут, а?