— Можно и поколдовать, — как-то ни к чему говорит он и захлопывает пуделя в книжку.
— А теперь мы погасим свет, — говорит Маргарита, или нет, это хозяйка трактира, — уже пора спать.
Актер делает нетвердый шаг, хватается за спинку стула, скользит, но ему удается ухватиться за край стола. Женщины помогают ему надеть плащ, девушка уже закуталась в свою серую шубку, сквозь свой жесткий рукав он ощущает этот удивительно мягкий и пушистый мех. Его пальцы с наслаждением бегут по меху, словно он идет босиком по дорогому ковру. Они выходят на свежий и влажный воздух, он отпускает ее плечо и заворачивает за угол конюшни, придерживаясь рукой за стену, там он останавливается и мочится, закинув голову как можно дальше назад. Звезды, созвездия в вечном движении, свидетели его счастья.
На четвереньках он поднимается к себе по узкой крутой лестнице, в комнате сыро и холодно, печка давно прогорела. Актер видит это, но на самом деле ему все безразлично.
— А ты что скажешь? — спрашивает он в темноту.
Постель влажна и холодна, у актера начинают стучать зубы, и веки тяжело опускаются, словно железный занавес после конца представления; он слышит благоухание, рядом с ним пахнет девушкой и мехом, он протягивает в темноту руку, находит теплую руку девушки, потом отпускает ее и засыпает.
Он просыпается от оглушительной духовой музыки. С трудом открывает глаза, комнату освещает яркое утреннее солнце. Что может быть беспощаднее раннего утреннего солнца, бьющего прямо в глаза? В печке полыхает огонь, значит, она затопила перед тем, как уйти…
Актер сильно простужен, у него течет из глаз и из носа, и ему так приспичило, что он вскакивает с постели и бежит к туалетному ведру, стоящему за портьерой…
Потом перед ним мелькают картины вчерашнего вечера и ночи, нечеткие, стертые, непонятные, бессвязные. У него болит горло, боль-то, во всяком случае, настоящая. И сердце вдруг начинает стучать, словно пробил его последний час, актер прижимает кулак к груди, его прошибает пот.
Он одевается, укладывает чемодан, прибирает после себя. В дверь стучат. Голос хозяина спрашивает, не может ли актер спуститься сейчас вниз, и актер испуганно отвечает «да».
Его проводят на половину хозяев, там, на подносе, стоит завтрак, спиной к двери сидит и ждет крупный мужчина. И когда он поднимается и протягивает руку, актер узнает в нем отца девушки, владельца кирпичного завода, узнает в нем ее черты. Может, господин актер окажет им любезность и посетит их особняк, день рождения дочери, двадцать один год, суаре, он что-нибудь почитает. Сбитый с толку актер кланяется и говорит «да». Да, спасибо, хотя приглашение звучит, как приказ.
Актер в одиночестве пьет свой кофе. Под блюдце скромно подсунут счет. Если из того, что раньше было чистейшей радостью и чудеснейшим удовольствием, делают ремесло, то чудо покрывается плесенью, а радость оскверняется низостью и грязью, вот так-то. Рядом, на скатерти, лежат деньги владельца кирпичного завода, мелочь, задаток. Кто-то копошится у его ног, актер смотрит вниз. Возле него стоит вчерашняя собачонка, игривая, маленькая и беззлобная, она молит о кусочке французской булки. С отсутствующим видом актер гладит собачонку.
Автобус на Оденсе останавливается перед трактиром и дает призывный гудок. Актер хватает плащ и чемодан выбегает на весенний солнечный воздух, пересекает мостовую и прыгает в автобус. Через заднее стекло ему видна башня особняка. И громадный флаг лениво машет ему вслед, когда автобус трогается и провозит актера первые метры по пути домой.
Карл Шарнберг
Восемь лет спустяПеревод Н. Крымовой
Посвящается Эгону Нёргорду, которого убили люди, ставшие теперь нашими союзниками
Дорогой Эгон,
…Грелль мертв. Я убил его. Я совершенно спокоен. Поверь мне, хотя я знаю, что это мое последнее письмо, я совершенно спокоен. Исчезло все, что терзало меня долгие годы. Умерло вместе с Греллем.
Я не понимаю, как можно убить человека и все же быть спокойным. Ничто меня не мучит. Совесть не обвиняет. Моя воля вылилась в действие, и я чувствую себя спокойным и свободным. Только страшно усталым.
Если бы заснуть. Так хочется растянуться и забыть обо всем. Только спать. Но сначала нужно написать это письмо. Хочу, чтобы ты все узнал от меня. Наши братья жили и умерли вместе, и мы с тобой жили вместе. Теперь мы разлучаемся, и я хочу, чтобы ты знал почему. Почему я должен был убить Грелля, хотя он и уплатил свой долг обществу.
Ты не знаешь его последних слов. Он сказал их, когда однажды вечером мы оказались вместе:
— Твой брат умер, а я жив. В борьбе всегда один проигрывает, другой выигрывает. На этот раз выиграл я.
Странно, что я помню это так отчетливо. Прошло два долгих месяца с тех пор, как он это сказал, а я до сих пор вижу его улыбку. Он огорченно пожал плечами и сказал:
— Твой брат умер, а я жив.
И вот Грелль тоже умер. Я убил его. Закончив письмо, умру и я, я это знаю.
Какой страшный мир. Люди умирают, людей убивают. Как ты и твои друзья могут верить в то, что человек властвует надо всем?
Поверь мне: я не ухожу от ответственности, говоря, что не я сам убил Грелля. Я знаю, моя рука подняла пистолет. Мой глаз нацелился. Мой палец нажал гашетку и произвел смертельный выстрел.
И все-таки убил его не я. Что-то во мне хотело, чтобы это произошло. Это желание зародилось во мне в тот день, когда Грелля помиловали, и только теперь я чувствую себя свободным. Потребность, росшая во мне, умерла вместе с ним.
Но, увидев его мертвым, я понял, что ты, несмотря ни на что, прав. Новые люди будут продолжать его дело. Грелль будет жить, пока есть те, которым он нужен.
Поэтому я признаю, что проиграл. Человек, выдавший наших братьев, умер, но есть другие, готовые выдать нас.
И поэтому я должен рассказать тебе все, что произошло. Лишь бы ты понял, что я не мог поступить иначе, тогда все в порядке. Ты, идущий другим путем, может быть, извлечешь урок из того, что сделал я, из моего поражения.
Я хотел действия. Не слов, а действия. Нас пытались задушить словами. Больше всего на свете я ненавижу пустые, громкие слова. Они убивают мысли, лишают человека радости. Все, что имело для меня какое-то значение, растворилось в этих словах. Действия не было. Одни слова. Мы пытались улучшить мир, побороть зло, взрастить добро. Словами.
И вот. Однажды мы с Греллем оказались вместе. Пустыми словами я попытался сразить зло, убившее наших братьев.
— Я выиграл, — сказал он. — Я выиграл. И выиграю снова.
За его словами скрывалось действие. Я это знал. Мне стало страшно. И страх заставил меня действовать. Одними словами мы никогда не сможем побороть зло. Мы должны действовать, в противном случае нас разобьют.
И я стал действовать. Я убил Грелля. И все же признаю, что проиграл. Ибо я боролся в одиночку, вел свою личную борьбу. Однажды ты сказал, что мы можем победить только сообща. Потерпев поражение, я понял тебя.
Поэтому я и пишу тебе все это, Эгон. Может быть, я не допишу письма, но и написанного уже достаточно.
Остальное только объяснение…
Свен вгляделся, прислушался к мраку. Было почти совсем тихо. Он только догадывался, что где-то шумят морские волны. Ветер, игравший с листвой деревьев, казался легким несмолкаемым шепотом.
Он выглянул в окно. Он ничего не слышал, пока писал. А теперь ждал голоса, который скажет:
— Пойдем. Пойдем вместе. Тихо и спокойно.
Но он не хотел идти за этим голосом. Он хотел быть в одиночестве. Он уйдет, скрытый великим мраком.
Его мучила боль. Буравила спину словно нож. Снова и снова. Пронизывала все тело. Иногда казалось, что он больше не сможет вздохнуть. Каждый вздох грозил разорвать грудь. Он попытался встать. Как он устал!
Керосиновая лампа начала дымить. Он прикрутил фитиль, и светлое пламя вновь ожило.
Он горько улыбнулся, повернув страницу в большом блокноте.
Что за судьба. Он, Свен Биркер, брат павшего Кая Биркера, молодой многообещающий педагог, двадцати лет от роду, пишет завещание. Он, мягкий и добрый человек, вынужден скрываться в ночи потому, что убил. Он, для кого война и насилие были историей и заголовками в газетах, убил одного из тех, кто внушал наибольший ужас в годы войны.
Встретив этого человека впервые, он рассматривал его с любопытством. Грелль был худ и бледен после пребывания в тюрьме. Грелль, внушавший такой ужас, Грелль, которого так ненавидели, сидел с рюмкой коньяку в дрожащей руке.
Свен подошел к нему. Он не мог не подойти. Ему нужно было услышать голос этого человека, увидеть его глаза.
— Ты меня не знаешь, — сказал он.
Грелль только улыбнулся. Снисходительно и дружелюбно.
— Это не моя вина, — ответил он. — Хочешь выпить?
Свен не спускал с него глаз. Ему нужна была ясность.
— Я брат Кая, — сказал он, — брат Кая Биркера.
Грелль посмотрел на него вопросительно. По-прежнему с улыбкой, как бы защищаясь. Но улыбка постепенно застывала. Значит, он помнил. Потом он снова попытался улыбнуться. Боже мой, все это уже забыто.
— Да, — проговорил он. Это прозвучало так равнодушно. — Ты брат Кая Биркера. Вас было всего двое?
Ответа не требовалось. Это знали оба. Совершенно неважно, было ли их двое или десять. Грелль знал, что дело идет об одном Кае Биркере. А он умер. Грелль почти его забыл, но вот кто-то помнил. Брат Кая Биркера.
Свен не слышал вопроса. Он давно готовился к этому моменту. С того самого дня, когда Грелля помиловали. Он искал его много месяцев и встретил впервые совершенно случайно. Поздним вечером в маленьком ресторанчике. Он ничего не сказал. Сидел в углу и смотрел на него. И только когда ресторанчик закрыли, он ушел. Вслед за Греллем.
Он помнил все вечера, когда приходил сюда, чтобы снова увидеть этого человека. Приходил много раз. И каждый раз Грелль сидел за бутылкой коньяка, окруженный группой молодых людей. Всегда разных. Грелль ежевечерне заводил новые знакомства. Предлагал молодым выпить и беседовал с ними. Иногда они говорили очень громко. Отдельные фразы доносились до Свена. Разговор всегда шел о политике. Грелль спрашивал, молодые отвечали. Грелль спрашивал и слушал.