Мы остались стоять вдвоём. Немного сконфуженные. Я не знала куда деть руки, Вася, засунув свои в карманы брюк, рассматривал мою фатиновую юбку.
— Поехали, отвезу тебя домой, мечта маньяка, — предложил писатель, а я зачем-то согласилась.
В машине напряжение стало расти. Никогда за собой не замечала такой непроходимой глупости, что парочку дежурных фраз выдать не получается. Но все случается впервые: снег в мае, Италия в январе и отсохший мой язык. Вася не пытался разрядить обстановку, как мне думается, куда проще удалось бы разрядить револьвер. Так и ехали в молчании. Март опять перепутал компас и ещё днём весенне солнце разморозило часть снега, а ночью его намело в удвоенном размере. Почему-то вспомнилась верба. И апрельские капели, что невольно заставляют ощущать приближение тепла. И ещё подснежники. Они дикими стайками вспарывают суглинисто-чернозёмные проталины. Благоухают в лесах. Определено, весна подступает и ей не преграда даже метель.
Машина припарковалась возле подъезда. Молчание можно было резать напильником и ещё крошки бы посыпались. Спиридонов сосредоточенно делал вид, будто его все устраивает, только нервно барабанил пальцами по рулю. В свете ночных фонарей, тонкая печатка из черненого золота переливалась сполохами огня. Я засмотрелась. Потом поймала вопросительный взгляд своего спасителя и смутившись, отвернулась.
Тишина с Васей всегда была особой. Вот как сейчас натянутой, мутно-болотной, как застоявшаяся вода в вазе с цветами. Или благостной, когда он приезжал на обед ко мне на работу. Тогда она искрила оттенками серебра, как поталь на воздушных пирожных. А ещё была пьяняще дурманящей. В редкие вечера за ужином, когда каждый занят своим делом. С запахом эвкалипта и морозных узоров на стекле с деревянной рамой. И любая тишина с писателем не напрягала. Наверно, поэтому совсем не к месту я ляпнула:
— Кофе будешь?
— У тебя его нет, — печально отозвался северный олень, а я взбеленилась:
— Значит чай попьём! Вот что ты за человек, Вась? Вечно все оконфузишь!
Как я шваркнула дверью машины слышал весь дом. А Спиридонов, посмеиваясь, придержал меня на особенно скользком участке.
Пока поднимались на этаж, я трижды порывалась развернуть Спиридонова обратно восвояси. Сразу вспомнились развешанные стринги в ванной, упаковка йогурта, что так и стоит третий день возле кровати, собачье гуано, которое по закону подлости размажется под мужским ботинком. Заметив мои метания, Вася усмехнулся и предложил:
— Если у тебя и с чаем напряжёнка, согласен на вино.
А вот тут я была не согласна. Мы ещё не настолько… Точнее я ещё не так сильно благодарна, чтобы поить его вином. И это не правильно. А вдруг он подумал, что я на что-то намекаю. Или того хуже, что мои страдания это нервоз перед… Да нет. Это ж Вася. Он же умный. Злой и умный. Ага.
— Чем это у тебя так смердит? — повёл носом писатель, после щелчка дверного замка. Скинув в его руки пальто, я быстро пробежалась по квартире, ища следы преступления Ириски. Мин не было. Вернулась в коридор, где Вася развешивал на плечики верхнюю одежду и призналась:
— Это мимоза.
— Отвратительные цветы, — передернул плечами мужчина, а я воззрилась на него со священным ужасом.
— Только не говори, что мы повторяем сцену из «Мастера и Маргариты»… — я хлопнула включателем, чтобы зажечь подсветку.
— Я не настолько люблю Булгакова, — он прошёл в ванну и вымыл руки. Догнал меня на кухне, где я вытаскивала из запасов сыр, орехи, мёд и бутылку полусухого. — А вообще, зачем тебе столько цветов? Ты бабок на рынке оградила?
В голове всплыла картинка, где я зажимаю в ладони банку с солеными огурцами, тыкаю ей в спину пенсионерки и замогильным голосом требую: «Мимозу на стол или прощай пенсионный». Я хрюкнула, задавливая неуместный ржач и под прикрытием дверцы шкафчика, откуда вытаскивала сырные снеки, покаялась:
— Просто я очень люблю эти цветы.
Выглянула. Вася вертел в руках штопор. Так задумчиво, словно беличью кисть художник авангардист. А потом вернувшись в реальность, обронил скупое:
— А я ненавижу… Аромат нищеты.
Мы разместились в зале на диване. По разным сторонам. Словно два дуэлянта, разделённые вместо черты тарелкой с закуской. Символично коснулись пузатыми боками бокалов.
— Знаешь… — начал Вася, продолжая нелепый разговор о жёлтых цветах. — У бабули была квартира в центре. Старая, такая добротная сталинка на три комнаты с огроменной кухней и почти таким же холлом. А вокруг уже тогда новостройки. И дети такие же, пафосно неприступные. И я, сопливый тощий мальчишка, что не вливается в их компанию.
Он взъерошил волосы и откинул голову на спинку дивана. Пальцами поводил по ободку бокала, как будто решая, стоит ли дальше рассказывать. Я в своём пушистом платье с безразмерной юбкой притихла, боясь спугнуть воспоминания. Всё-таки как бы долго не были мы знакомы, но этот отрезок жизни писателя я не знала.
— В третьем классе я понял, что дерьмо обычно в самой цветастой обертке прячется, — мужчина встретился со мной взглядом. Я достойно выдержала проверку. — Они все в брендовых шмотках и я, в перешитых штанах, потому что денег не было. Пенсии бабули не хватало на еду. Мать — типичная инфантильная кукла, которая совершила самый серьёзный подвиг- родила меня. И на этом посчитала, что ее работа окончена. И батя… Вечный суетолог, что пытается влиться то к один «браткам», то к другим. Девяностые. Мутные схемы. Отжатые киоски. Все это было в моем детстве. Потом отцу пришла в голову идея свой бизнес открыть, ты что, девяностые же, каждый первый бизнесмен.
Вася глотнул вина, перекатывая на языке кисло-сладкую жидкость с ароматом ягод и каких-то пряных трав. Пример оказался заразен и я сделала то же самое. Правда, не рассчитала объема и чуть не изгваздала платье и обивку дивана.
— Они с матерью прижали ба, уговорили продать сталинку… Знаешь, как я любил ту квартиру? Эта старомодная лепнина на потолке. Засыпая, я считал сколько узелков в завитке и каждый раз получалось новое число. Или холл, в котором я катался на велосипеде. Недалеко и недолго, но там мы все были счастливы. В перешитой одежде и с картошкой отварной, жареной или толченой. И тут бац… Двухкомнатная панелька на окраине. И какая-то халупа в деревне, пафосно нареченная отцом, дача.
— Прогорело дело? — уже точно зная ответ, спрашиваю я. Спиридонов невесело улыбается.
— Конечно… Потом были долги и ещё большая нехватка денег. Я по-прежнему ходил в школу в центре, только ещё сильнее убеждался в своей никчемности. А отец делал вид, что так и задумывалось. И вот знаешь что… Мимозы… Он таскал матери на каждый праздник какие-то убогие цветы, купленные у бабушек в переходах: то ромашки, то сирень или вот мимоза. Ее запахом для меня пахнет нищета, вечные скандалы, бабушка, что тянет семейку идиотов на своём горбу…
— Что с ней… — у меня стягивает горло, потому что боюсь предположить, что стало с единственным близким человеком для Васи.
— С кем? — он словно выныривает из воспоминаний. — С ба? Ничего. Живет на даче, два года назад заменили один из сосудов в кардиоцентре, в июле в Крым полетит с родителями.
— А как они? Там?
— Аааа! — он наклоняется да бутылкой и обновляет напиток. — Да все хорошо. Я тогда лет в тринадцать пошёл грузчиком работать. К шестнадцати понял, что хоть и кубики на прессе стали мечтой половины класса, но физической труд не для меня. Просто не выгоден. У вас в школе были факультативы? Нет? А у нас были. Я вот на журналистику пошёл. После школы, участь на филфаке, работал в нескольких журналах и одной местной газете. Сообразил, что головой можно заработать больше. Как-то все легко шло. Я начал стоить нормальный дом. Все соки из себя выжимал. Пару лет назад только закончили. Ба рада, кур гоняет и мать с отцом. Грядки и свои закатки. Все хорошо сложилось…
— А ты? — я вдруг понимаю насколько разные воспоминания у нас. Для меня мимоза это запах бабушки, чая со смородинным вареньем, кружевных хрустящих салфеток. А для Васи это напоминание о детстве, отчасти тоже со своими радостями, но больше обидами. На мать, на отца. На детей мажоров. На перешитые штаны. И вот сидит он такой со своими демонами внутри и я впервые вижу его настоящего: обозлённого, недолюбленного, одинокого. Не было Спиридонова в рваных носках и с окурком Примы, не было Василия в дорогих рубашках и со своим агенством. А был просто Вася. Без шелухи.
— А я так и живу в этой чертовой панельке… — он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и закатывает рукава. — Знала бы ты как я мечтал в прошлом году к своему тридцатилетию купить новую квартиру… Но не сложилось… Вбухать все накопленные деньги на рекламу для книги… Нахрена? Черт его знает. Только теперь ещё сколько копить на новую квартиру… А знаешь, что смешно? Реклама не помогла. Из пяти тысяч экземпляров купили только восемьсот. Я тогда пил ужасно. Все думаю, идиот, сыграл в рулетку, пожинай плоды.
Так вот чего его так мотало и штормило с прошлом ноябре. А я все думала алкоголик. Наверно, мне просто было по сельхозхозяйственному, то есть по хрену, вот и не видела очевидных вещей. Как никак первый развод. А он- не первая брачная ночь, может и повториться, поэтому запомнить надо все в деталях, чтобы не навертеть тех же ошибок.
Снегопад за окном сменился мелкой противной моросью. Писатель рассказал, что потом его книга все же снискала популярность, но то ли это была реклама, то ли просто народу понравилось, так и осталось неизвестно. А ближе к середине ночи Вася задремал прямо на диване. Пока я относила посуду в кухню, пока стелила ему во второй спальне, он перевернулся на бок. Я невесомо коснулась его запястья, отчего мужчина вздрогнул и резко распахнул глаза:
— Я уснул, — сонно выдохнул и начал растирать глаза руками. — Чертовски устал. Где мой телефон? Такси вызвать…
— Вась, я тебе постелила во второй спальне, — смутилась и отвела взгляд.
— К себе не пустишь? — он лукаво прищурился.
— Ты ужасно храпишь, Спиридонов, — отшутилась я, стараясь скрыть неловкость.