Я сортирую в памяти события. Когда я проморгала этот момент? Когда он подарил сапфировый гарнитур? Или раньше? В ту ночь с его сталкерскими замашками, когда он пугает меня до дрожи и заставляет визжать от удовольствия? Или ещё раньше? Намного раньше… Когда Никита в порыве гнева разбивает о стену светильник?
Я присаживаюсь на пол и обнимаю колени. Нет, нет, нет! Это у меня просто горячка, ангина, почечная колика. Это не может быть ею. Такого раньше никогда не было. А я в своей жизни уже влюблялась и в мужа, и в его лучшего друга. Но тогда было не так. А сейчас я, как маленький ребёнок, который с приходом гостей вытаскивает все свои игрушки, лезет на стул, чтобы прочитать стихотворение Агнии Барто и показывает свои тайные ценности из бумажек, обрывков наклеек любимых машинок и мультяшных персонажей.
Почему сейчас мне так хочется все свои таланты показать Никите и ещё кричать при этом: «Смотри, смотри какая я хорошая! Погляди меня можно любить!»
Меня штормит и размазывает по полу кухни. Холодный кафель обжигает щеку, но я этого не замечаю. Меня пугает сама мысль того, что я влюблена в мужчину, с которым у меня простой секс. Без обязательств. Без соплей. И чувств.
По-хорошему стоит разорвать этот круг. Может, если Никиты не станет в моей жизни, эта хотелка пройдёт сама собой? А может просто раствориться и забыться? А может…
Не успеваю додумать, потому что кухонный будильник трезвонит, и я подрываюсь обдать ледяной водой спаржу, чтобы она не стала внутри, как картофельное пюре. Хватаю голой рукой ручку кастрюли и разражаюсь отборным матом, где присутствуют все мужские персонажи. Перехватываю полотенце со стула и сливаю бурлящую воду через сито. Следом чашка со льдом куда отправляются овощи. Ненадолго, просто остановить процесс термического набора температуры.
Вот они мои таланты. Я ненавижу готовить, но делаю это отменно. Временами получаю удовольствие, как от оргазма. Но никому не рассказываю этого. Делаю пренебрежительный вид, будто бы меня вынуждают заниматься готовкой, но глубоко внутри, там куда сапёрной лопатой не докопаешься, я кайфую от этого.
За шесть лет брака я испробовала многое: не готовить вовсе, готовить на автомате, но это как-то без души, простая механика, и спихивать на рестораны доставки эту мороку. Но никогда я так отчаянно не хотела, чтобы бывший муж обкончался от самого факта насколько я гениальна в этом деле. Почти богиня.
А сейчас хочу.
Хочу маниакально сделать зефир с его нестабильной текстурой и вечным затыком на стабилизации. Испечь проклятую Павлову, которая у меня стала получаться через пару лет моих кулинарных страданий. Или больше того… Замутить рождественский кекс Эмили Дикинсон. Он сложный. И требует большой подготовки. А ещё бренди.
Охлажденная спаржа смотрит на меня с укором, словно намекая, что как я не старайся, все равно ни к чему хорошему это не приведёт. Я показываю ей язык и вытаскиваю пакет с рукколой. Надо сделать соус…
Оливковое масло неровной струйкой проливается мимо соусника, потому что я вздрагиваю от звука дверного звонка. Понимаю, что кроме Ника прийти никто не должен. Я мечусь по своим нескольким квадратным метрам в панике, решаю все здесь быстро прибрать, а то мужчина сразу догадается…
О чем?
Я давлюсь этой мыслью и опять пугаюсь трели из коридора. Так и держа в руках салатник с ароматной травой, я открываю дверь и застаю оторопело смотрящего на меня Никиту. Он шагает в квартиру, закрывает на все замки дверь и, втянув воздух, говорит:
— Просто сними с себя всю одежду и накорми меня чем-то вкусным, что ты сейчас готовишь. Отвечаю, я кончу прямо в штаны…
Мужчина притягивает меня к себе, фарфорово застывшую, обескураженную и целует. Его прикосновения отдаются внутри не привычным пожаром, вожделением, а какой-то щемящей тоской и сердце падает вниз, по ощущениям в трусы.
— По твоей коллекции ножей я догадывался, что ты шикарно готовишь, но не представлял, что настолько… — он загружает грязную посуду в посудомойку и ведёт себя омерзительно правильно. Не уходит после ужина, а помогает убрать со стола. Бывший муж никогда себе такого не позволял, просто вставал и уходил, а тут посмотрите, прям женская мечта топчется у меня на кухне.
От действий Никиты я начинаю закипать, как будто недостаточно было всего того, что он просто делал для меня. Нет. Он словно собирает бонусные баллы. А потом я понимаю, что это не он виноват, а я злюсь, потому что он просто такой какой есть. Честный. Добрый. Внимательный. Горячий. Сочувствующий. Сильный. Мужественный. Мудрый.
Будь он засранцем, мне было бы проще прям сейчас ему сказать, что мне все надоело и он надоел, я хочу прекратить наш нелепый договор. Но он таким не был. И значит у меня даже достойной причины для расставания нет. Не могу же я ему сказать: «Никит, я влюбилась, давай, прощай!»
Вообще-то могу.
Но признаваться ему в своих чувствах, это как дать карт-бланш на военные действия, по витью верёвок из одной влюблённой идиотки. А я так не хочу. Мне важно оставить за собой хотя бы один нетронутый бастион.
Почему-то принято восхвалять в стихах и прозе первую любовь, но ещё никто не догадался написать о последней. По крайней мере, в определённый этап жизни. А они ведь диаметрально противоположны друг другу. Первая-она чистая, незамутненная пошлым желанием, хрупкая. Последняя-это пожар, боль, вожделение. Но их объединяет одно. И в пятнадцать лет и почти в тридцать любовь-это в первую очередь страх. Он разливается по венам густым, терпким вином. Его не глушат уверения в ответности чувств. Не перекрывают признания.
И в эту ночь я отчаянно боялась. Меня трясло в руках самого желанного мужчины. Я цеплялась за него пальцами, зубами, телом. Меня накрывало волнами не страсти, а отчаянья, что это все кончится. Что острый аромат перца, шоколада и зимних костров навечно впечатался в память, но ощутить его вкус я больше не смогу. Наверно, поэтому вместо всепоглощающего счастья в момент, когда тела двигаются в унисон, когда ночь заливается звуками стонов и вздохов я почти рыдала, лёжа на Никите. А он…
Он зализывал места укусов. Целовал мое лицо, пытаясь найти соленые дорожки по щекам и был болезненно нежен, словно чувствовал конец.
А утро ничего не прояснило. Усугубило. Я опять в лучших традициях вселенского зла не спала, поэтому выползла из-под руки Никиты и, прикрыв в спальню дверь, прошелестела на кухню. Вытащила упаковку слоеного теста и сделала круассаны. Вышли они жуть до чего хороши, тонкая румяная корочка и мягкое податливое нутро, в коем плавилось сливочное масло. Ник проснулся ближе к девяти и, обняв меня со спины, укоризненно посетовал:
— Не стоило Алис, — намекая на завтрак, шепчет мужчина. Его ладони скользят по моим плечам, а я сжимаюсь в комок.
— Ты прав, Никит, не стоило…
Отодвинутая чашка чая. Шаги в коридор.
Я закрываю дверь ванной и выкручиваю кран, чтобы вода заглушила, если я вдруг решу тут разреветься. Но я держусь. Сбрасываю сорочку и шагаю под душ.
В голове строятся цепочки из воспоминаний. Для него это не больше чем простой секс. Только я умудряюсь влюбиться. А он… Никита даже вслух никогда не называет меня иначе, чем «моя спутница». В ресторанах он именно так и говорит. Или «а девушка будет пить полусухое». Он не знакомит меня с друзьями. Да он ничего обо мне не знает. Ему не понять откуда у меня любовь к животным, почему у меня ни одного живого цветка в доме и как я получила шрам под щиколоткой. Мы просто не знаем друг друга.
И это плохо?
Если учесть, что для любви нужно что-то большее, то, наверно, хорошо. Мы не настолько проросли друг в друга, чтобы горевать от сепарации. Надо просто набраться смелости и сказать. Это ведь не сложно? Мы же взрослые люди.
— Я тут подумал… — Никита заходит в ванну и трогает меня за бедро через шторку, — мне сегодня улетать на встречу с заказчиком. Давай со мной?
Я не вижу его лицо, только баритон через плеск воды. И он отдаётся ссадинами на душе. Охота закричать: «Да как ты носорог толстокожий не видишь, что я влюбилась!»
— Нет, — короткое слово, обычное.
— Это на пару дней, — не сдаётся он. — Возьми отпуск за свой счёт…
— Нет, — выдыхаю я, опираясь руками о мокрый кафель, но он меня не слышит.
— … а потом давай в Питер махнём, на выходные….
Нет…
Мне не хватает смелости произнести ещё раз вслух это слово, поэтому я сдёргивают полотенце и, закрутившись в него, вылезаю из ванны. А Никита все говорит, но звуки не доносятся до меня. Я выталкиваю из горла слова, о которых буду жалеть.
— Никит, мне это надоело, — он останавливается на полуслове, — ты говорил мне не нужна причина. Но она есть. Мне надоело.
Я отворачиваюсь к зеркалу, вытаскиваю с полки крем. Пальцы подрагивают, когда я свинчиваю крышку и она улетает под ноги. В отражении у меня бледнеют губы, а у него чернеют глаза, заливается тенями лицо. Он смотрит неотрывно и я замираю, боясь услышать…
А что собственно я боюсь узнать? Я настолько закалена, что сейчас он может что угодно мне сказать, все равно не заденет мое эго. Но он молчит. Растрепанные волосы, чёрные глаза, щетина. Я сжимаюсь от осознания, что больше не прикоснусь к этой жесткой щетине, не поглажу подушечками пальцев упрямую морщинку между бровей. Я не почувствую на языке его вкус…
— Алис, я не побегу за тобой в третий раз, — голос не злой, он такой же обескураженный, словно мужчина сам не верит, что говорит.
— Не беги…
Он разворачивает меня за плечи. Сдавливает так, что я почти вскрикиваю, чтобы он убрал руки. Но он вглядывается в меня.
— Я уйду, ты же это понимаешь? — его пальцы из железных тисков превращаются в нежные лепестки садовых роз, что он приносит весь июль. Я вздрагиваю от привычной ласки.
— Уходи, Никит! — зло и отчаянно. — Иди чего ты ждёшь? Уходи, не беги, вообще забудь про эти четыре месяца!
Он отшатывается от меня, словно получив пощёчину. Я без его рук чувствую, как ноги начинают подкашиваться. А потом все…