Когда она надевала пальто в передней, появился отец.
— Возьми вот это.
В руке отца была бумажка в пятьдесят марок. Каарина отпрянула.
— Возьми же.
— Спасибо, не надо, — сказала она. Отец стоял с протянутой рукой, с грустными глазами.
Полоски на коврике прямые и яркие, и вообще коврик новенький и чистый.
— Самппа говорил, что у тебя нет денег.
— Да не возьму я, — сказала она и пошла к двери. Отец так и остался стоять посреди передней с протянутой рукой.
— Но ведь ты же никуда не сможешь пойти без денег. Моя затея, я и плачу!
— Не нужно мне ничьи деньги.
— Интересно, сколько тебе лет — восемнадцать или двадцать восемь? — спросил отец усталым голосом.
— Двадцать восемь.
— Тогда не упрямься.
— Не надо мне денег, я сама выкручусь. Нечего платить за то, что побудете денек с ребятами.
Отец опешил, лицо его сразу как-то обмякло. Он почувствовал себя глубоко оскорбленным.
— Извини, я совсем не хотел тебя обидеть, я только… — попытался он смягчить впечатление. — Даже не знаю, как у меня вырвалось… Здесь ведь всего ничего, — окончательно смешался он.
— Боже мой! — вздохнула Каарина и взяла деньги. — Спасибо большое. Пока. До свидания.
Она пошла к двери, нажала на защелку. Дверь отворилась сразу, отец остался на пороге.
— Эти деньги для тебя. Конечно, я знаю, что ты думаешь: деньгами не подкупишь или что-нибудь в этом роде. Но постарайся и меня понять, даже если трудно будет, ведь не мог я поступить иначе. Был бы я моложе и чужой тебе, сам бы повел тебя куда-нибудь. Но ведь все не так… Черт его знает, как бы я мог предложить тебе сегодняшний вечер, если без денег никуда не сунься.
— Ну хорошо, пусть будет так, я понимаю.
Подошел лифт, она открыла дверь и вошла внутрь.
— Не забудь купить Самппе воздушный шарик, — сказал отец. Она держала лифт, в дверном проеме виднелось отцовское плечо, лицо было где-то в стороне.
— А если ты никуда не пойдешь и не потратишь все до последнего пенни, то возвратишь мне деньги обратно и получишь хорошую взбучку, — гремел по площадке голос отца. Дверь лифта закрылась, и она поехала вниз.
…Каарина вертела в руках деньги — бумажка была совсем новенькая, еще не измялась, наверняка только вчера или третьего дня получена в банке. Отец взял деньги для нее, это ясно, они разработали и довели до конца весь план — операцию «Укрощение дочери», кодовое название «Завтрак на Первомай».
Лица на банкноте плутовски ухмылялись. Она улыбнулась в ответ. Сколь немногим может порой определяться наше чувство собственного достоинства! Маленький кусок бумаги с начертанными на нем знаками, что воплощают — в стоимостном выражении — определенную связь, которая приобретает вдруг таинственные свойства, обнаруживает в себе целую цепь проблем, целый клубок страстей, какие-то уродливые порождения разума и чувства, и никому неведомо, откуда они взялись и куда их следует определить. Бесконечное количество причинных связей, условных предложений, что цепляются друг за друга, как только их попытаются рассортировать. Следствия, у которых даже в самом конце не видно начала.
И это в маленьком кусочке бумаги, который по воле человека, по воле определенных людей и определенных институтов может, действительно, превратиться в еще меньший, совсем крошечный клочок. Хотя он уже и теперь настолько мал, что те, кто определил ему такое достоинство, не пожалеют, бросив его на ветер, едва ли вообще заметят. Символ уродливых недоразумений и — чувство собственного ее достоинства, ее независимость, ее гордость. Стоит ли того этот клочок? Чем это там определяется мелкобуржуазный характер? Ограниченностью, жадностью, эгоизмом, ложным чувством достоинства и т. д. Ну а ее собственный мир и она сама? Ее нутро, ее позиция? Неужели? Да не отличаются они ничем, только вывернуты наизнанку, вынужденный случай, вариант какой-то. Ничуть не достойнее, одна внешняя оболочка…
Она положила ассигнацию в кошелек и спустилась по ступенькам на улицу. А там ее разобрал смех…
Илкка Питкянен
Обыкновенные людиПеревод с финского Г. Муравина
Кто-то предупреждающе покашлял, затем разок-другой постучал. Хелениус вскинул голову и успел увидеть, как чьи-то пальцы оторвались от дверной рамы — сжатая в кулак рука Куяанпя опустилась.
— Послушай, Маке, — начал Куяанпя тихо, глухим голосом.
— Присядь, — предложил Хелениус и кивнул на кресло, стоявшее в углу. Куяанпя что-то пробормотал, глянул в сторону кресла и помотал головой. Хелениус как раз точно совместил переводные буквы с голубыми линиями миллиметровки и прижал оба листа ладонью к столу, чтобы буквы не сдвинулись.
— Я вот чего… насчет возвращения домой, — продолжал Куяанпя.
— Да-да, мы с удовольствием воспользуемся твоим предложением, если вам это не помешает, — поспешно сказал Хелениус, пытаясь понять по лицу Куяанпя, как он к этому относится.
— Нам-то не помешает, да вот жена только что звонила, у нее какие-то дела. Придется задержаться до половины пятого, — объяснил Куяанпя, шаря глазами по комнате.
— Это как раз хорошо, — подхватил Хелениус, — но можно договориться и на пять, чтобы тебе не спешить, мне-то все равно…
— Нет, нет, — торопливо возразил Куяанпя. — К полпятого она успеет, ей надо сходить в «Сокос»[59], что-то купить… И еще я подумал: раз уж у меня будет время, я мог бы подъехать и встретить ее где-то в центре, хотя бы перед кинотеатром «Био-Био».
— И это подходит. — Хелениус кивнул и подумал: почему Куяанпя говорит так, словно ему стыдно или неловко? Машина ведь его, и он сам, поскольку они живут поблизости, предложил возить их на работу и с работы, как только началась забастовка водителей автобусов. Но этот Куяанпя всегда такой: жмется к стене, когда идет, и, разговаривая, не осмеливается глядеть собеседнику в глаза.
— Ты это… позвонил бы своей жене, чтобы она тоже знала, — попросил Куяанпя и бочком отступил к двери.
— Позвоню, непременно, — пообещал Хелениус. Куяанпя повернулся, вышел в коридор и исчез. Хелениус еще несколько секунд сидел, уставившись в пустой дверной проем; на стене в коридоре висели крикливо-яркие плакаты и рекламные листовки. Они болтались там, напоминая о разных компаниях, потихоньку блекли и обтрепывались с краев: посетители, проходя по узкому коридору, задевали их плечами. Мероприятия были проведены, сбор пожертвований организован, деньги переданы куда следует и, пожалуй, многое из рекламировавшейся продукции уже снято с производства. Все прошло, и ничего не осталось.
Хелениус усмехнулся, проверил, не сдвинулись ли буквы и лист миллиметровки, и принялся тереть лист закругленным концом пластмассовой линейки. Буква потемнела, затем сделалась бледной, что означало ее перевод с листа на миллиметровку. Хелениус осторожно снял лист, проверил, перевелась ли буква полностью, без повреждений, затем принялся искать букву «к», но на этом листе уже ни одной не осталось. Листы с переводными буквами были импортными, количество тех или иных букв на листе было, видимо, рассчитано согласно их употреблению в английском языке. «Неужели в английском „к“ употребляется реже, чем в финском?» — подумал Хелениус, достал из папки новый лист с буквами, приложил, чтобы линии точно совпали, оставил между буквами промежуток в миллиметр и снова потер.
Затем, отложив новый лист в сторону, он перевел остальные буквы с прежнего листа и наконец, чтобы закрепить сделанную надпись, наложил на нее шуршащую, гладкую, прозрачную защитную пленку и намертво притер буквы к миллиметровке. Хелениус откинулся на спинку кресла и смотрел, как получилось. Затем он повернул надпись к себе торцом, поднял на уровень глаз и проверил, на одной ли линии нижний край букв. Одна буква оказалась, пожалуй, чуть ниже, но ее еще можно будет подвинуть, а сначала Куяанпя должен увеличить надпись до нужного размера.
Хелениус поднес телефонную трубку к уху, подумал, набрал номер и услышал гудок, потом второй.
— Налоговоеуправлениерийттахелениус, — выпалила женщина без передышки.
— Номер-то я запомнил! — радовался Хелениус. — Впервые не пришлось смотреть…
— Ого, да ты умнеешь с каждым днем, — изумилась Рийтта.
— А разве не преступление — менять номера телефонов, едва я с трудом заучил прежние, — сердито сказал Хелениус.
— Но ведь ты же сам постоянно твердишь, что нельзя держаться за штампы.
— Пожалуй, верно. Я хотел сообщить, что Куяанпя опять довезет нас.
— Ой, как здорово! — Рийтта облегченно вздохнула.
— Он только что приходил сказать, что у его жены еще какие-то дела и мы все можем встретиться в полпятого перед «Био-Био». Куяанпя подъедет туда, — объяснил Хелениус, выдвинул верхний справа ящик стола, пошарил в нем и вдруг вспомнил, что бросил курить.
— Это же хорошо, я имею в виду, что не придется опять тащиться через весь город. — Рийтта была довольна. Утром Куяанпя высадил их километрах в двух от центра, потому что ближе поставить машину было негде.
— Конечно… — Черт, до чего же хочется курить! Сейчас совершенно машинально он шарил рукой в ящике, искал пачку сигарет.
— Да… Погоди немножко, — сказала Рийтта, и Хелениус услыхал, как она говорила кому-то о какой-то папке с бумагами, которая должна быть на верхней или на второй сверху полке.
— Ну так… — проговорила Рийтта опять в трубку.
— У меня, собственно, все, приходи и не опаздывай. Там в это время сильное движение, и вряд ли Куяанпя захочет долго ждать…
— Ах, не опаздывай! — передразнила Рийтта. — Интересно, кто это из нас всегда опаздывает?
— Ладно, я так, на всякий случай, — прервал ее Хелениус и прижал трубку к уху плечом, чтобы обе руки были свободными. Он нажал кнопку на часах, и на черной пластинке высветились зеленоватые цифры. Графически они были некрасивы и трудночитаемы, и хотя Хелениус