Утром на деревянном ларе зазвонил будильник. В носу щекотало, кожу покалывало. Уже совсем рассвело. Сенья сняла с гвоздя и натянула рабочее платье. Выглянув в окно, она увидела, что трава, деревья и крыши залиты солнцем. Тихое утро зеленело листвой. И Сенья подумала о том, что вчера вечером Тапио все-таки и танцевал, и разговаривал с ней. Настроение стало получше. У нее было такое чувство, что Тапио по-прежнему немножко принадлежит и ей. Сенья спустилась вниз. Она подоила коров и разбудила Ееро, чтобы тот отвел их на выгон.
Днем Сенья заметила на дороге какого-то человека и подошла поближе к окну.
— Кто это? — спросил Ойва.
— Да так, никто, — ответила Сенья и запела:
Про жизнь свою несчастную
Я песню вам спою,
Терзает горе горькое
Младую грудь мою.
Иду, трава неласкова,
Куда от горя денешься?
Немного помолчав, она снова запела:
Ах, это все разлучница,
Она дорожку перешли.
Вот и сенокос. Вечером в субботу Сенья ходила на танцы. Несколько раз ее приглашал Хейкки Тананен, а она поглядывала на Тапио. Провожал ее Хейкки Тананен.
Как-то ночью хозяин проснулся от стука в окно. Он вышел на веранду и спросил: «Кто там?»
— Сын Тананена, сын Тананена, — прошептал Хейкки.
Хозяин велел ему идти домой.
На следующий день все кругом шептались:
— Сын Тананена, сын Тананена…
К дню Йаакко, 25 июля, с сеном почти управились. Неубранными остались только стожки на том берегу, где километрах в двух от дома арендовали покосные луга.
Сенья боялась переходить реку по узкому висячему мосту, поэтому она, Ойва, Ееро, Айла и Лийса утром перебрались через реку на лодке. Сенья сидела на дне, а Ееро раскачивал лодку.
Лето кончалось. Они сгребали сено возле старого сарая. Земля здесь была плохая. Кое-где по жнивью рос мох. Было холодно, ветрено и уныло. К вечеру все сено убрали в сарай и отправились домой. Сенья шагала впереди всех.
— Давайте-ка заставим Сенью перейти мост, — предложил Ееро.
— Скажем, что Теуво забрал лодку, — подхватил Ойва и рассмеялся.
Они вышли к берегу, и Сенья направилась было дальше по тропинке мимо моста.
— Эй, Сенья, — окликнул ее Ойва, — лодку-то Теуво должен был забрать, так что придется нам идти по мосту.
— Ну уж нет, — ответила Сенья, не двигаясь с места.
— Пойдем! — сказала Айла.
— А мы тут подождем, чтобы мост не качался.
Сенья медленно шагнула вперед. Едва она отошла от берега и миновала первое звено моста, как все с криками ринулись ей вслед. Сенья пригнулась и опустилась на колени, а доски вдруг сломались посередине, и вся компания посыпалась в воду. Было так глубоко, что пришлось плыть. Такая глубина возле самого берега очень удивила всех. На берегу они некоторое время раздумывали, стоит ли сообщать кому-нибудь, что мост сломан. Наконец решили идти прямо к лодке.
Все промокли до ниточки. Они шли мимо домов, стоящих на берегу, пересекли топкий ручей, впадающий в реку, по тропинке выбрались на сухое место и свернули от реки. Между берегом и тропинкой, по которой они шли, рос ельник, в котором паслись овцы, а по другую сторону дорожки тянулись скошенные и убранные луга. Потом деревья и кусты остались позади, и тропинка снова вывела к реке. Разговор зашел о том, что раньше, бывало, купались и в сам день Йаакко. Увидев лодку, Сенья удивилась. «Так мы же тебя обманули, хотели, чтобы ты пошла по мосту», — объяснил ей Ойва. Перебравшись через реку, они втащили лодку на берег и бросились к дому. Сенья старалась двигаться осторожно, чтобы мокрая одежда не касалась тола.
С наступлением осенних холодов Сенья перешла спать вниз. Коров перевели в теплый хлев. Освободившись, Сенья забиралась на кровать, укрывалась одеялом, дремала или спала.
В конце ноября Сенья вместе со всеми ходила в гости к соседям. Обратно шли при яркой луне. Все вокруг было отчетливо видно: заснеженные огороды, застывшую речку, берег, деревья, телеграфные столбы, сараи и все остальные постройки. А в избе не нужно было зажигать света. От соседей они узнали, что умер тот самый парнишка, что летом отмечал длину прыжков у крыльца. Сенья еще раньше слышала, что у него воспаление легких. Айла сказала, что в школе этот мальчик был первым по арифметике.
Накануне рождества парни принесли елку. До Нового года она так высохла, что начали осыпаться иголки. В первый день нового года Ееро и соседский мальчишка решили подшутить над Сеньей. В ее отсутствие они собрали всю хвою и насыпали Сенье под одеяло. Ееро должен был наблюдать, как Сенья будет укладываться в постель. Но ничего особенного он не заметил.
В крещенье к ним зашел крестьянин с того берега, он жил на хуторе километрах в трех отсюда.
— День добрый, — поздоровался он.
— Здравствуй, здравствуй, — ответила Сенья, приподнявшись с постели на локтях, — что новенького у Вяйно?
— Да какие там новости. Худею вот.
— Верно, к Анникки своей собрался? — сказала Сенья.
— А то куда ж еще, — ответил Вяйно.
Разговор в избе шел о том о сем. Сенья лежала под одеялом и слушала. Вяйно сначала сидел вместе со всеми за столом, потом подсел к Сенье на кровать, приподнял край ее одеяла и лег рядом, обняв девушку. Остальные играли в карты. Вяйно долго лежал рядом с Сеньей, не говоря ни слова. Потом он встал и отправился дальше по своим делам.
Ханс Форс
Тучи с горПеревод с шведского В. Морозовой
Женщина поднялась с камня, отвела глаза от гор, она поправила поношенное, прилипшее к телу платье. Передышка не принесла облегчения, наоборот, расслабила, и усталость не проходила.
Старик на дворе стоял в полной растерянности. Ветер стал порывистым, резким. Женщина прищурилась, она почувствовала приближение дождя.
— Дед, втащи телегу под навес. Дождь будет.
Тот не шелохнулся.
— Дождь, еще тебе и дождь, — бормотал старик… — А он там, наверху.
— Ничего не поделаешь. Сегодня мы больше ничего не успеем.
— Он там, наверху. — Голос старика был хриплым.
— Втащи телегу!
— Наверху и сражается с ветром. А тут еще дождь собрался.
— Дед, я тебе о телеге твержу!
— Если они схватят его, к чему жить? Я за такую жизнь и пригоршни навозу не дам.
— Легко говорить! А жизнь идет себе своим чередом. И телегу надо убрать под навес.
Женщина закрыла глаза. Картины сегодняшнего утра все еще живут в ее памяти, волнуют. Было в них что-то притягательное и одновременно стыдное: его руки, горячие влажные губы и солнце, бьющее в глаза…
И опять голос старика, приглушенный, точно идущий из-под земли, возвращает ее к действительности.
— А если они схватят его? В таких тучах там, наверху, сплошная мгла. Моросит, словно острыми иглами пронизывает. Ты-то никогда не была в горах.
— Я ненавижу эти горы!
— Что ты сказала? — Голос старика звучал по-детски жалобно, и он, запинаясь, чуть не хныча, убеждал: — Горы нельзя ненавидеть. Ты ведь никогда там не была. Стоят они себе — и все. А если с кем стрясется беда, вини только себя.
— Прекратил бы ты болтовню, дед.
— Разве мне он менее дорог, чем тебе?
— Мне самой не втащить телегу. — Женщина ухватилась за оглобли крепко, решительно. Чуть поодаль стояли волы, повернув головы к горам.
Женщина могла бы справиться с телегой сама, но ей хотелось заставить старика замолчать.
— Нет, горы нельзя ненавидеть. Это все равно что ненавидеть себя. Что горы? Они стоят себе на месте. А что там, за горами, все зависит от нас, от нашего воображения.
— Ну и разошелся ты сегодня…
— Что ж, завтра буду молчать, а может, и плакать.
Она выпрямилась, давая понять, что терпение ее не бесконечно, и приказала резко:
— А ну-ка, тащи телегу! А то вдруг ветер налетит и опрокинет ее.
Без особого труда они втащили телегу.
— Хорошо смазана. Это он потрудился.
— Да, сегодня утром.
И вот телега водворена под навес. Под колесами хрустнула слетевшая с крыши черепичная плитка… Прошуршала ящерица у стены, там, где лежал скошенный, но необмолоченный овес. Сытно пахло зерном. Женщина набрали в охапку колосьев. Сильно запершило в горле, глубоко, почти в легких. Однажды она лежала здесь рядом с ним, вдыхая одновременно запах его тела и запах зерна. Потом долго щекотало спину, острые соломинки плотно вонзились в платье.
Сегодня утром он стоял здесь, возился со старыми колесами. Руки в масле, струйки его стекали до самого локтя. Он работал увлеченно, с любовью, вкладывая в это всю душу.
Такие проворные руки. Она глядела, боясь пошевелиться. Солнце ярко освещало надворные постройки.
Женщина заметила, что старик наблюдает за ней.
— Вчера колеса так скрипели, точно в ушах у меня гальку в песок перетирали.
Она неохотно расставалась с воспоминаниями.
— Э-хе-хе, — пробормотал старик, — телега наша тяжелая. Он знал, как держать ее в порядке.
Старик был доволен. Он любил работать бок о бок с ним, потому что нуждался в поддержке.
— Тебе бы стоило пойти туда, поглядеть дорогу.
Чего он хочет? Послать ее туда? Самому ему уже не под силу туда отправиться.
Вот они, три горные вершины. Самая высокая Петрус, средняя Паулус и самая низкая, покрытая кустарником и деревцами, — Йоханнес.
Старик вытащил трубку, отошел подальше от стога, опасаясь пожара.
Пройти через горы в непогоду — дело непростое. А когда тучи тяжелые, там чертовски холодно. Смерть так и шагает следом. Лучше всего укрыться и переждать. А то нетрудно угодить в какую-нибудь расщелину… Все покрыто ледяной коркой. Не доведи бог сорваться, тогда уж не удержаться, ухватиться не за что.
— Расщелины, пропасти, — задумчиво произнесла женщина.
— Само собой. Сегодня я бы не хотел оказаться там. Опасно.