С этой минуты Тессу вертела мальчиком как хотела.
Когда собака направилась к сараю, ом пошел за ней, как будто был лишь продолжением поводка. Около угла сарая Тессу стала что-то усиленно обнюхивать. Девочка передвинулась в сторону и возникла метрах в пяти от мальчика, и только тут она впервые посмотрела на него, подняв на мгновение брови, и мальчик встретил ее серьезный взгляд.
Когда Тессу задержалась у другого угла и заворчала на чьи-то следы, девочка подошла к ней. Тессу долго обнюхивала ее ноги.
Девочка смотрела на нее сверху вниз, потом вдруг опустилась на колени и стала легонько гладить собаку по спине. Тессу это было приятно, и она стояла неподвижно, в то же время сторожко примечая все, что происходило вокруг. Поглаживание было настолько легким, что рука девочки лишь чуть-чуть касалась шерсти собаки. Вдруг Тессу, похоже, заметила какое-то движение на опушке леса и побежала туда. Мальчик последовал за собакой, и когда та остановилась около метелок кипрея, девочка опять возникла рядом, смотрела на собаку и, убедившись, что вынюхивать особенно нечего, стала перед ней. Снова опустилась на колени и снова принялась ее гладить. Мальчику хотелось сказать, что лучше всего почесать ей горло, Тессу это любит, но слова не шли у него с языка. Однако собака сама подняла голову так, что девочка догадалась обо всем и стала гладить ее по шее. Это Тессу и вправду любила и потому не трогалась с места. Когда девочка вновь стала гладить собаку по спине, Тессу лизнула ее в щеку, а девочка вновь перебирала шерсть на шее. И тут девочка впервые заговорила:
— Как ее зовут?
— Тессу.
Девочка тихо сказала собаке: — Тессу, — и продолжала почесывать ей шею, заглядывая ей в глаза. Тессу была шустра, как всегда на таких прогулках, когда ее вели на поводке, а теперь вот стояла неподвижно, лишь время от времени яростно встряхивала головой, чтобы отогнать комаров, которые лезли ей в глаза. Девочка со всех сторон оглядывала собаку — и что происходило при этом в ее душе? Во всяком случае, мальчик понимал, что девочка сразу, с первой же минуты пленилась собакой.
Они долго пробыли так у изгороди. Напряжение в душе мальчика мало-помалу спало. Когда сидевшая на корточках девочка хотела устроиться поудобнее и перестала на мгновение ласкать собаку, Тессу отошла от нее. Ибо как ни приятно ей было почесывание за ушами, она предпочитала прогуливаться по лугам и лесам, бродить вместе с мальчиком по окрестностям.
Подойдя к изгороди, Тессу перескочила через нее, а мальчик прополз низом. Выйдя на тропу, перед поворотом, мальчик оглянулся. Девочка стояла неподвижно совсем близко от изгороди и смотрела им вслед.
Вечером мальчик вновь отправился в деревню. Мальчик, которого звали Маттс, ходил в лес, принес оттуда березовую жердь и выстругал из нее копье.
— Идем со мной! — крикнул он мальчику, который стоял у колодца, не смея войти в дом и не решаясь уйти прочь. Маттс с копьем в руке подбежал к изгороди и крикнул еще раз: — Пойдем побросаем? — Мальчик последовал за ним.
Девочка была в доме. Услышав, что мальчик пришел опять, она вышла во двор и, увидев собаку, подошла к ребятам и попросила, чтобы ей разрешили вести Тессу на поводке. Мальчик отдал ей поводок и остался метать копье вместе с Маттсом. Во время состязания он нет-нет да и посматривал на девочку с собакой, которые прогуливались по краю поля. Он не мог, да и не хотел разбираться в том, какие чувства теснятся в его груди. Но это были приятные чувства.
— Ты приведешь ее завтра? — спросила девочка, отдавая ему поводок.
Мальчик ответил: — Приведу.
Придя домой, он налил Тессу молока и, пока она лакала, разбрызгивая молоко, вспомнил, как девочка падала перед нею на колени, и попытался сам сделать то же: чуть наклонил голову набок, придал своим глазам глубоко задумчивое выражение, какое было у девочки, тихонько погладил Тессу по спине.
На следующее утро, и еще, и еще, пока дачники жили у крестного, мальчик ходил туда; он пошел туда и после того, как дачники уехали, бродил вместе с Тессу по выгону, около сарая и по опушке леса, ходил вдоль водоотводной канавы и у ручья, и хотя, пока шло лето, они каждый день придумывали что-нибудь новое, самой яркой в его душе осталась та минута, когда девочка, склонив голову набок и не шевелясь, смотрела на Тессу, обнюхивавшую камни. Ибо с этой минуты началось лето, в котором было в достатке всего.
Ойва Арвола
Исцелитель живых и мертвыхПеревод с финского Р. Виртанен
В приходе Хятямаа, что был окружен сопками и насчитывал с пять тысяч оленей и столько же жителей-крестьян, оленеводов, поселенцев и, конечно же, чиновников, занятием которых было листать бумажки в учреждениях, вести разговоры и переговоры, бдить, чтобы жители не крали государственный лес, не рыбачили в запретный сезон, исправно платили бы налоги и долги и вели себя во всем пристойно, наконец-таки, после многолетних ожиданий и запросов, появился свой доктор.
До сих пор врачеванье в местной больнице шло по телефону. Все происходило следующим образом: недужный приползал за помощью к медсестре, рассказывал о своих болях и болячках. Медсестра, жена приходского таксиста и по этой причине привязанная до конца своей жизни к Хятямаа, выслушивала жалобы пациентов, ставила диагноз, насколько ей позволяли это сделать знания и образование, затем звонила врачу в соседний приход, пересказывала по телефону симптомы болезни, оценивала состояние здоровья и степень заболевания. Врач, и без того перегруженный работой, правда всегда готовый помочь, обычно соглашался с поставленным медсестрой диагнозом, отдавал по телефону распоряжения и отсылал в аптеку заказы на лекарства.
Вот так, более или менее удачно, шло врачеванье в этих местах. Положение по статистике было не из худших, к тому же брались во внимание атмосферные и прочие явления. Пожилых людей в приходе было много. Молодежь в поисках работы разъехалась кто куда.
Когда случались эпидемии, сюда по просьбе жителей заглядывал какой-нибудь едва оперившийся кандидат медицины, чтобы попрактиковать, а точнее сказать, несколько улучшить свое материальное положение и потом иметь возможность совершенствоваться. В целом его появление никак не отражалось на состоянии здоровья прихожан. Далеко не все, нуждающиеся в помощи врача, успевали даже лицезреть его. Он вскоре исчезал, оставляя на двери приемной записку: «Временно закрыто».
И вот свой врач. Верить ли этому? Верить. За короткое время это известие обошло Хятямаа из края в край. Все стали прислушиваться к себе: болит? щемит? колет? бессонница? чтобы с этим отправиться к врачу и увидеть чудо, неведомо откуда появившееся и как прозываемое. А через неделю местная сплетница, газета «Новости Хятямаа», которую бесплатно доставляли во все хозяйства, поведала прихожанам: «Ревекка Мертси, девушка из Тампере — первый врач в приходе Хятямаа. Она — приверженец так называемого нового направления в медицине. В частности, занимается буддизмом, нудизмом, трансцендентальным созерцанием, ветеринарией и иглотерапией. Гарантирует безболезненную смерть». Рекламу дополняла фотография молодой женщины с улыбающимися глазами, волевым лицом и угольно-черными волосами. Глаза, как выяснилось позже, были зелеными.
Каждое слово газетной рекламы обсуждали и подвергали тщательной перепроверке. Всеобщий интерес не знал границ. За чашкой кофе только и судачили, что о враче. Рождались недоброжелательные догадки.
— Видать, современный человек! Да только что это значит — буддизм? — спрашивала Сеппяля, обожавшая красоту жизни жена бедного поселянина, заботой которой были цветы на могилах здешнего кладбища.
— Видно, очень сложная наука, которой они теперь занимаются. Вроде как раньше гадали на зеркале или играли в спиритизм, — строила догадки соседка Мялянен, работавшая уборщицей в школе, — она была человеком твердой веры.
— А это транскентное созерцание, говорят, чистая ерунда, — пояснила со знанием дела Раума Юти. Она раньше содержала кафе, но вынуждена была оставить работу из-за болезни сердца. Теперь держалась на нитроглицерине.
— Откуда тебе знать? Или сама испытала? — донимала Сеппяля.
— Не пробовала я, да и не сунусь, но, говорят, будто наш директор школы погружался в некую нирвану, — ответила Раума Юти.
— А это что такое? — не отступала Сеппяля.
— Да как сказать — что-то вроде пляски духов. Так говорят.
— Тьфу! И чтобы наш директор туда же? — с испугом произнесла Мялянен.
— Может, это не танец? Да еще с духами…
— Все едино — грех есть грех, даже если духи пляшут! — вынесла приговор Мялянен.
— А о нудизме-то вы читали? — фыркнула Сеппяля.
— О нудизме?
— Ну да.
— Нет, а это как?
— Забавная штука! Это чтобы никакой ниточки на тебе не было, — рассказывала Сеппяля.
— О, гром тебя срази! — качала головой Мялянен.
— И что же, эта Мертси занимается таким делом? — спросила Раума Юти.
— Вы что, не знаете? В газете же было! — сказала Сеппяля.
— И что, снова будет как при Халликайнене, и люди будут носиться по деревне с голым задом? — ужасалась Мялянен.
— Да и при Халликайнене так не бегали по деревне. Это он нагишом показывал свои прелести, — вспомнила Раума Юти.
В приходе Хятямаа недолго проживал некий Халликайнен. Служил он на телеграфе, затем на строительстве релейной линии. Родом был с юга. Имел большую семью — жену и восемь дочерей. Снимал имение Сарппинена. Был этот Халликайнен весь наружу, и свою наготу объяснял тем, что дышит через низ как туберкулезники, у которых легкие не работают.
Прихожане скинулись и купили Халликайнену легкий летний костюм, выразив при этом робкое пожелание, чтобы тот носил его. Халликайнен вежливо поблагодарил за подарок, одел единожды в воскресенье, отметив, что костюм ему впору. «Буду носить ближе к осени, когда станет прохладней», — пообещал он.