Постскриптум.
Полномочный представитель Финляндии при Организации Объединенных Наций сообщил сегодня из Нью-Йорка, что мистер Гарольд Дэвис больше не служит в аппарате ООН. Его назначили чрезвычайным и полномочным послом в какую-то малоизвестную страну, где уже два месяца шла продажа таблеток «Слим». Так как подавляющее большинство жителей страны неграмотно, таблетки принимают и мужчины и дети. Чрезвычайный и полномочный посол должен в ближайшее время ознакомиться с положением в стране и решить, достаточно ли ослабел ее народ для того, чтобы власть взяла в свои руки грамотная военная хунта.
Несколько слов о финской прозеПеревод с финского Т. Джафаровой
Почти все наши соотечественники, обученные читать и писать, убеждены в том, что писать прозу столь же легко и просто, как говорить. Не спорю. Все зависит лишь от того, как человек говорит и пишет: речь его может быть краткой и насыщенной мыслью либо пространной и лишенной всякого смысла. Что греха таить, почти все мы страдаем многословием, предпочитая количество — качеству, поток слов — стилю. Ох уж этот стиль! Постичь, что это такое, столь же трудно, как определить понятие идеи или культуры. Каждый профессиональный писатель обычно создает свой стиль. Если ему удается! Чаще всего он ничего не создает, а пишет очередную макулатуру на основе всех до него написанных, внося диссонанс в стройные ряды классиков. И это почему-то принято называть писательским мастерством! Существует масса других определений: расстройство речевого аппарата, в народе именуемое словесный понос, словоблудие, болтовня, бред и т. д.
Бред, кстати, бывает двух видов, обычный и словесный. Последний — эпидемии подобен и доводит наших уважаемых лингвистов до всяческих расстройств, нервных и умственных. Недавно мой друг, известный языковед, порастерявший остатки волос за чтением подобных сочинений, жаловался мне:
— Доколе истинная литература будет подменяться мутной водицей?! Это же грозит водянкой!
Я поспешно предложил ему успокаивающую таблетку и стакан ароматной водопроводной воды, а он вдруг заголосил, точно отшельник в пустыне:
— Мартти, прошу тебя, как друга, окажи мне крохотную услугу. Выкинь из своих фельетонов эти ужасные слова-паразиты, которые так и липнут к кончику языка, как мухи к навозной куче.
— Какие? — смутился я. — Назови хоть одно.
— Пожалуйста, — встрепенулся он. — Сколько угодно: глобальный, размашистым темпом, капитально, как в плоскости, так и в пространстве, шлакоблоки в особенности, в этом отношении, в отношении…
— Послушай, отдышись хотя бы. И потом, что в этих словах ужасного? Не пойму…
— Как что? Моя бы воля — смертная казнь тому, кто осмелится их произнести! — Он едва не захлебнулся от возмущения.
— Но позволь, почему?
— Да потому, что финны используют их, когда надо и не надо, в самых неудобоваримых выражениях. Они чужие нашему языку, как ты не понимаешь? А журналисты просто переносят готовые шлакоблоки слов из одной статьи в другую. И знаешь, получается отличная каша.
— Ну, какая например? — мрачно спросил я.
— Примеров тысяча! Не только в газетах, но и в любом финском журнале можно встретить подобную информацию: «Можно с уверенностью отметить, что сегодня мы, финны, достигли глобальных успехов на всех фронтах развернутых строительных работ. Размашистым темпом идет строительство новых микрорайонов типа Эспо. Наша городская община построила уже энный микрорайон на основе шлакоблоков и шлакодрельных установок. В деле принимает участие широкий круг специалистов всех мастей и профилирующих областей, которые способны мыслить капитально, как в плоскости, так и в пространстве и в этом отношении в особенности компетентны в отношении данного вопроса»… — Он устремил на меня свирепый взгляд: — Ну, что ты можешь мне возразить?
И я, к стыду своему, пробормотал, что писать прозу, дескать, трудно профессиональным писателям и вовсе не составляет труда для тех, кто «мыслит глобально, как в плоскости, так и в пространстве».
Написать одну хорошую страницу труднее, чем ее прочитать. Мы говорим и пишем, зачастую не задумываясь, машинально используя слова, смысл которых едва понимаем либо понимаем неверно. Помните, в комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» есть сцена, в которой описывается, как изумился почтенный Журден, когда учитель словесности объяснил ему разницу между прозой и поэзией: оказалось, он всю свою жизнь говорил прозой, даже не подозревая об этом и не имея о ней ни малейшего представления.
Сульвей фон Шульц
Белые мышатаПеревод с шведского Н. Мамонтовой
Лейла стояла в дверях, в красивом свитере с волнистыми полосками, и смотрела, как внизу они входили в подъезд: Лео — с непокрытой головой, на шерстяном пальто не хватает одной пуговицы — впрочем, Лейла не из тех, кого хлебом не корми, а дай заботиться о мужчине, да она ведь и сказала ему об этом с самого начала. Миранда — с маленькой сумочкой в руках, две косички торчат в разные стороны — робко семенила рядом с отцом. Лео взял ее за руку.
— Идем, — сказал он, — навестим Лейлу и Калле.
И еще она услышала, как он произнес: «Я прихватил с собой мороженое. Идем, Мирран».
Лифта в доме не было, и ножкам Миранды в нарядных туфельках нескоро удалось взобраться наверх. Лейле уже не терпелось увидеть Лео — наконец они появились!
— Вот и мы, — сказал он.
— Привет… Ты и ее привел?
— Конечно, куда же мне девать ребенка? Она еще слишком мала, чтобы оставаться одна. Ты поздоровалась, Мирран?
Но поздороваться Миранда еще не успела. Прихожая здесь совсем другая, все время надо быть начеку — того и гляди споткнешься о грязные мальчишечьи башмаки.
— А потом, надо же ей, наконец, познакомиться с Калле, — заметил Лео, снимая с дочери пальтишко. — Стой спокойно, Мирран. Где твои варежки, там?
— Папа, ты сказал, что будет мороженое…
— Ага, отлично. Будешь есть мороженое вместе с Калле. Если, конечно, у него время найдется, — он строит модель самолета. Ничего не видит вокруг, не слышит и уроков не делает, — сказала Лейла и, проходя мимо, погладила руку Лео. — Мы пообедаем в кухне, а потом постелим девочке на диване. Она ведь может спать в комнате одна, не так ли?
— Конечно, Мирран у нас молодчина. Правда, чуточку темноты боится. Но я ведь буду рядом, — сказал Лео и обнял Лейлу. Как хорошо, что они все вместе. И девочке полезно хоть иногда увидеть женщину. Он заботится о дочке, как может, но, должно быть, женщин связывают с детьми особые отношения.
— Калле, — позвала Лейла, но никто не шел. Она позвала еще несколько раз — наконец дверь в другом конце прихожей открылась: на пороге стоял Калле — в полосатой фуфайке, с всклокоченным чубом. Глаза мальчика близоруко мигали за стеклами очков.
— Ну что, — проговорил Калле, — в чем дело?
— Это Миранда, займись ею, пока мы с Лео приготовим обед. Вы ведь можете поиграть вместе?
— Поиграть? — переспросил Калле таким тоном, что Миранда схватилась за руку отца.
— Понимаешь, я подумала, она ведь может поглядеть на диковинки, что у тебя в клетках и на полках, — объяснила Лейла. — Знаешь, Миранда, Калле в своем классе — первый ученик по биологии, — чего он только не собирает — и дохлых зверюшек и живых. Хотя сейчас он весь поглощен другим — строит модель самолета. Что ж, ступай, Миранда, Калле приглашает тебя к себе.
Когда дверь закрылась, дети пристально оглядели друг друга: Калле был вдвое больше девочки.
— Значит, тебя зовут Веранда? — сказал он. — Дурацкое имя.
— Нет, меня зовут Миранда!
— А я сказал — Веранда. Хоть и Миранда не лучше. У тебя что, нормального имени нет?
— Мирран, — сказала она, и уголки ее губ обиженно опустились. — Папа зовет меня Мирран.
— Но это же кошачье имя, кис-кис, мур-мур… Так, значит, отец тебя подзывает? Ты что, уж не вздумала ли зареветь, а? — Калле уселся на пол посреди кучи деревянных реечек, баночек с клеем, бумаги. — Некогда мне с тобой возиться, — буркнул он. — Развлекайся как можешь.
Миранда подождала, пока он начисто забыл о ее присутствии.
— Что это ты делаешь? — наконец спросила она, осторожно приблизившись к нему.
— Не видишь, что ли? Это — самолетное крыло. Да все равно ты в этом ничего не смыслишь. Можешь поглядеть на мои коллекции, только чур, не трогай ничего, — сказал Калле и, сосредоточенно глядя сквозь очки, занялся своей важной работой. — Помни, Веранда, ничего не трогать!
Спрятав руки за спину, девочка замерла у полки, — столько интересного было там, что она забыла и про «кошку» и про «Веранду». Камни всевозможных цветов — целый ящик, диковинные кусочки коры. Бабочки с расправленными крылышками лежат под стеклянной крышкой. Точно таких они с папой видели прошлым летом, но те могли летать. А под другой крышкой — жуки. Она пригляделась: ой, он насадил их на булавки, значит, они мертвые?
— Они мертвые, Калле?
— Не будь дурочкой. Ясное дело — мертвые, — ответил мальчик, не подымая головы.
— И бабочки тоже мертвые?
— А ты как думала? Знаешь, сколько видов бабочек на свете?
— Нет, а сколько?
— Около ста тысяч. Немного же ты знаешь. А сколько в природе видов насекомых? Не знаешь? Ясно. Больше семисот пятидесяти тысяч, — объявил Калле, усердно намазывая что-то клеем. — Летом я наловлю их штук сто, не меньше — это уж точно.
На некоторые банки смотреть было противно: в них извивались или лежали свернувшись какие-то твари — одни с лапками, другие — без. А это что, лягушка? Лежит, прижавшись блеклым брюшком к стеклу банки. Но есть твари и пострашней.
— Калле? Это змея? Вот гадость!
— Випера берус, — ответил Калле, не подымая глаз.
— Чего?
— Молодой экземпляр, я поймал ее у нас под лестницей. А вот у нее зуб, видишь?
— Как только ты не боишься! — сказала она и сцепила за спиной руки. — Какой ты смелый, Калле!