Современная норвежская новелла — страница 35 из 69

— Я просто хотел получить ваш галстук, — ответил он. — Вы сами обещали мне свой галстук.

— Вы получите мой галстук. Сколько вы отсидели?

— Одну ночь.

— Не так уж долго.

— А дольше за пьянство и не сидят.

— Но ведь вы сидели не только за пьянство? — сказал я, несколько смущенный обилием уже допущенных мною промахов.

— Да, сидел.

Что ж, могло быть и хуже. Слава богу, я не ошибся: он все-таки сидел. Оказалось, что за ним числится длинный перечень мелких краж из незапертых складских помещений и пустых квартир. Он был рядовой труженик на этом поприще.

Когда я объяснил ему, что во всем виновата пресса, придающая романтический блеск этим неразумным деяниям, он сразу как-то поник под бледным осенним небом.

Я говорил с таким чувством, что у меня стоял комок в горле. Я даже снял галстук, который мешал моему красноречию.

Когда он зарыдал, я понял, что он уже получил мой галстук.

А тем временем я рассказывал ему о том, что по городу ходят десятки тысяч людей, которые при желании могли бы очень неплохо взламывать сейфы. Но они понимают, что это унизит их в собственных глазах. Когда газеты окружают ложным ореолом какого-нибудь великого преступника, для преступников помельче это становится мечтой и одновременно признанием их профессии. Но преступление не может быть великим; великим оно бывает только на страницах газет. Нет ничего позорнее, чем жить грабежом.

— Почему вы сказали, что у меня есть револьвер?

— Я почувствовал, как что-то уперлось мне в спину.

— Это был мой большой палец.

Мы оба засмеялись, каждый на свой лад. Мне показалось, что стало немного теплее. Но я остался без галстука.


Мы встретились с ним через шесть лет в лифте. Он был лифтером и носил униформу.

Стоял серый, пасмурный день. В это утро я долго рылся в огромной куче галстуков, стараясь найти что-нибудь поярче.

Он как зачарованный смотрел на мой галстук.

— Хотите, я отдам его вам? — спросил я.

— Не понимаю, почему вы должны его отдавать, — ответил он.

— Вы не узнаете меня?

— Я вас не знаю.

— Пятый этаж, — сказал я.

— Пожалуйста.

Он ждал, пока я выйду из кабины.

— Вы читали в газете, — спросил я, — о неслыханно смелом ограблении, совершенном сегодня ночью?

— Ограбление — жалкая работа, недостойная настоящего мужчины. Но пресса, пресса, увы, способствует росту преступности, усматривая романтику там, где ее нет и в помине, — сказал он.

Он расправил плечи в своей униформе.

— Газеты создают романтическую атмосферу вокруг каждого сейфа, взломанного в нашей стране. Я знаю, о чем говорю, — продолжал он. — Это самое настоящее преступление против человечества, и в этом преступлении виновна пресса. В большей или меньшей степени.

Он буквально загнал меня в угол своими разглагольствованиями.

Он заявил, что очень глупо быть нечестным. Неумно зарывать в себе то доброе начало, которое в каждом из нас заложено. Каждое преступление где-то по большому счету коренится в узости кругозора у того, кто его совершил.

Между тем пресса поднимает нездоровый ажиотаж вокруг великих воров, великих аферистов, великих взломщиков сейфов.

Вор не может быть великим. У каждого преступника свои мелкие, ничтожные измерения.

— Вы не могли бы мне помочь в обосновании этого очень простого факта? — спросил он, и на его плоском лице вдруг появилось выражение какой-то удивительной человечности. Новое измерение.

Я с изумлением смотрел на него. У него были умные глаза. Он возил людей вверх и вниз, с этажа на этаж, легко и умело управляя лифтом. Он был великим водителем лифтов.

НИЛЬС ЮХАН РЮД

Дети в развалинахПеревод Ф. Золотаревской

Женщина остановилась и привычно подумала: опять то же самое. Всякий раз, когда я прохожу мимо этого места, меня точно кто-то за руку хватает. Вот здесь были ворота, сюда я входила. Не могу двинуться дальше, пока не осмотрюсь и не увижу, что нет больше ни ворот, ни дома, что я уже не живу здесь.

Она стояла на стершихся, подсыхающих под весенним солнцем плитах тротуара, от которых исходило тепло, и смотрела в глубь двора, на остатки обрушенной взрывом стены с кирпичами, синевато-красными от вторичного обжига. Воспоминание полыхнуло ей в лицо, она снова ощутила жар, запах, дым — теперь, четыре года спустя.

Поодаль, в этом же квартале, трудились люди, разбирая развалины. Шум землеройных машин, стук лопат доносились до нее и детей, тяжелые грузовики мчались мимо, оставляя после себя запах горелого дерева.

Она попыталась освободиться от невидимой хватки, переложила в другую руку пустую хозяйственную сумку и, оторвав взгляд от развалин, посмотрела на детей. Они стали старше на четыре года, выросли, и, глядя на их лица, она понимала, что уже очень давно не входила в эти ворота. Это было в другой жизни. Мальчику теперь одиннадцать, девочке шесть.

Она подставила лицо солнечному лучу, и он окрасил щеки румянцем, но глаза от этого запали еще глубже и потемнели. Едва ли она была такой старой, какой казалась, какой ее делали увядшие, жилистые руки и ореол седых волос надо лбом. Она была матерью этих двух ребят, которые, молчаливо выжидая, стояли рядом с ней.

Они прислушивались к детским голосам, доносившимся из глубины развалин. Старый двор все еще жил. Дети играли за грудами камня, посередине оставалось нетронутое или очищенное пространство, нечто вроде лужайки, которая зазеленела и в эту весну.

— Мама, мы побудем тут, пока ты вернешься, — сказал мальчик.

Он взял сестренку за руку и огляделся, выискивая дорогу среди развалин. Мать задумалась. Ей представилась очередь, бесконечная очередь женщин с пустыми сумками, ведрами, корзинами. Очереди больше не забавляют детей, они стали привычными и теперь только утомляют их. Может, не мучить их сегодня? Но она не могла освободиться от воспоминаний. Руины таят зло, так много погребено под обломками. В городе полно руин, которые когда-то были домами, их тысячи. Но, проходя мимо них, она не ощущает чьей-то невидимой хватки, те руины не влекут ее к себе.

— А может, дальше пойдем? — возразила она. — Вы ведь могли бы и в другом месте поиграть, там тоже есть дети…

Но мальчик уже вскарабкался на груду кирпичей. Сестренка не отставала от него, и он обернулся, чтобы помочь ей одолеть первое препятствие. Эти места он знал и помнил все, что здесь было когда-то: двор, поросший травой, цветы. Тут всегда было полно детей, они прибегали из других дворов, где не было ничего, кроме камня.

Мать стряхнула с себя невидимую руку, выпрямилась, и голос ее потеплел:

— Ну ладно, тогда хорошенько смотри за сестренкой. И не уходите никуда, пока я не вернусь.

Мальчик помахал ей рукой и скрылся за кучей щебня. Он шел по тропинке, протоптанной детьми, и ему представлялось, что он находится в какой-то таинственной пещере. Тропка вела к звонким ребячьим голосам. Мать двинулась дальше по улице, по обеим сторонам которой чернели останки уничтоженных огнем домов.

Дети карабкались по развалинам. Девочка споткнулась и оцарапала коленку обломками кирпича. Мальчик наклонился к ней, стер каплю крови тыльной стороной руки. И на руке, и на коленке осталась алая полоска. Девочка даже не ойкнула. Они ступили в тень, отбрасываемую уцелевшей стеной.

Здесь гулял холодный ветерок, они подняли головы и увидели вверху солнечный лучик, стекавший по стене через оконный переплет. В деревянной раме торчали осколки стекла, вспыхивая на солнце.

Они пошли по бугристой тропке, огибавшей остатки брандмауэра, и неожиданно оказались на освещенной солнцем площадке. Это было открытое пространство, оазис, поросший грязно-зеленой травой и со всех сторон окруженный пустыней. Пространство было крошечное, и пять-шесть ребятишек почти целиком заполнили его. Дети стояли на коленях и расширяли участочек, очищая его от обломков. Кирпичи, валявшиеся на границе пустыни, передавались из рук в руки и складывались в центре лужайки, где трава была почище. Здесь возводился новый дом.

Мальчик и девочка стояли на границе оазиса и наблюдали за детьми. Никто не заметил их появления. Когда обнажился кусочек земли, освобожденный от камней, на свет выступила желтоватая трава со светло-розовыми корешками. Детские ручонки принялись очищать побеги от щебня и обломков. Освобожденное пространство заметно увеличивалось, а камни получше шли на постройку дома. Железный лом, мусор, щепки отбрасывались на территорию пустыни.

Мальчик снова взял сестру за руку. Девочке передалась его серьезность. Он был в нерешительности, колебался, не зная, как вмешаться в игру, как проявить себя среди этих незнакомых детей. Они не знали, кто он. Едва ли можно было ожидать, что им известно что-нибудь о нем и о сестренке.

Тут один из строителей поднялся и заметил их. Он с испугом уставился на большого мальчика и замер, сжимая в исцарапанных ручонках камень, как что-то краденое. Остальные продолжали свое дело, болтая наперебой и усердно трудясь.

Большой мальчик мрачно смотрел на малышей, чувствуя превосходство старшего, и это чувство вдруг вылилось в раздражение. Он выпустил руку сестры, вышел на середину лужайки и, наступив ногой на строящийся дом, разрушил его.

Сестренка тихонько всхлипнула за его спиной. Он стоял над свежими руинами, широко расставив ноги, и видел, как малыши вокруг него поднимаются с колен. Мальчуган, который первым заметил его, отшвырнул от себя кирпич и спрятался за спины других ребят. Они побросали все, что было у них в руках, и теперь стояли, сгрудившись, прижимаясь друг к другу, столь парализованные удивлением, что в глазах у них не было ни страха, ни обиды.

Девочка приблизилась к брату, он мельком взглянул на нее и понял, что проявил себя вовсе не так, как следовало.

Это окончательно разозлило его.

— Я тут строить не дам, так и знайте! — сказал он.

Никто не ответил ему, и он пояснил:

— Я сам буду строить!