Волчий капканПеревод К. Федоровой
Если есть в доме дурак, значит, там правит глупость. Дурак не позволит себя оттеснить. Наоборот, это он подминает под себя окружающих, потому что те, кто хочет бороться с дураком, должны пользоваться его же собственным оружием, всякое другое против него бессильно. Не всегда удается идти своим путем, предоставив глупость самой себе. Сколько глубочайших трагедий как в истории, так и в частной жизни вызвано тем, что человечество было отдано на милость глупости. Но исторические события пусть сами за себя говорят. А в частной жизни не раз именно тот, кто, казалось бы, лучше вооружен, оказывался во власти существа слабого. Иногда человека связывает ребенок, а иногда слабый обладает какими-то качествами, которые привлекают более сильного. И тогда порвать оковы больнее, чем носить их на себе.
Когда-то в Канаде я работал на ферме у пожилой бездетной четы. Они обосновались в богом забытом местечке, и им не на кого было пялиться, кроме как на своего батрака. Они изучали меня с раннего утра до позднего вечера, от их пристального взгляда не ускользнула ни одна мелочь.
Больше всего меня раздражала их речь. Говорят, что глаза — зеркало души. Бог его знает, откуда пошло это выражение. На самом же деле зеркало души или, если хотите, ее голос — это, конечно, речь. В числе «особых примет» полиция, кроме всяких прочих, кои здесь не будем перечислять, должна бы учитывать и словарь человека: имеет ли человек в своем распоряжении тридцать тысяч, или тысячу, или, к примеру, три сотни слов. Чета, в лапы которой я попал, обходилась тридцатью четырьмя словами.
Оба они были непостижимо любопытны. Они без конца выспрашивали, вынюхивали и судачили. Удел многих — бессмысленная погоня за сведениями, которые только делают их несчастными. Обоих страшно интересовали мои родители, много ли у меня братьев и сестер в той далекой стране, о которой они не имели ни малейшего представления, семейные ли они, имеют ли детей и кто сколько; а как я сам, женат или помолвлен, и почему до сих пор нет ответа от человека, которому я написал — они это знали — месяца два назад. В пристройке, где я жил и должен был сам убирать, хозяйка бывала ежедневно и, пока я работал в поле, перерывала мои вещи. Я подставлял ей маленькие ловушки, и знаю, что не проходило дня, чтобы она не побывала у меня с обыском. Каждое утро я клал обломок спички на крышку своего запертого сундучка, и никогда вечером ее не оказывалось на месте. Я понимал, что с моей стороны это мелочно и недостойно. Пусть бы старая карга рылась в моем барахле. Но вот что значит попасться в когти глупости. Сам становишься дураком. Во всяком случае, благородства это не прибавляет. Впрочем, в сундучке лежало письмо, горестное письмо, и я не хотел бы, чтобы оно попало в руки глупости. Бывает, что причиняешь человеку зло, сам того не желая и даже ничего для того не делая, просто самим своим существованием… Так и я причинил человеку зло и ничем не мог тут помочь. Кому приятно, если глупость сунет нос в твои дела и начнет судачить. Все эти письма сожжены много лет назад, надо было бы сжечь их еще тогда… Странно как-то получается: наш рассудок говорит нам, что вещи — это лишь скорлупа, внешняя оболочка чего-то более глубокого, интимного. Но чувствами мы привязаны к каким-то вещам, и мы прячем и храним их, пока жизнь или мечта не угаснут в них. А бывает, что мечта остается навсегда в детском башмачке, запертом у тебя в шкафу. И только глупость может издеваться над теми, кто хранит щепочку от креста, на котором был распят Иисус Христос.
На ферму не приходило никаких писем, кроме тех немногих, что были адресованы мне. Когда пришло первое письмо, моя парочка уселась рядком послушать, о чем мне пишут. Только значительно позже я понял, как смертельно я их оскорбил, сунув нераспечатанное письмо в карман, чтобы позже почитать на свободе. С тех пор каждое новое письмо вызывало магнитную бурю, воздух наэлектризовывался, в голосе фермера и его супруги слышалась дрожь. Что же такое глупость? Может, это стремление к общности людей с общим кровообращением? Людей, сросшихся бедрами, как сиамские близнецы? Во всяком случае, первая примета глупости — это стремление сделать общим самое сокровенное: ты не можешь думать в одиночестве, ты не можешь иметь никакой тайны с женой, с ребенком; глупость хочет знать, что творится в каждом уголке твоего дома. У тебя нет ничего личного. Все разжижено общим кровообращением.
Однажды вечером я вернулся домой. Хозяин побывал на почте. На столе лежало письмо для меня. Оно лежало, белея посередине стола, как обвинительный акт. Парочка сидела, каждый на своем табурете, молча, почти не дыша. Они не смотрели, как обычно, жадными глазами то на меня, то на письмо. Они смотрели по сторонам бегающим, ускользающим взглядом и молчали. Им повезло. Письмо было написано по-английски, это они поняли, настолько-то они соображали.
Я подошел к столу и взял письмо. Да, от нее! Я повернул письмо. Конечно, оно было вскрыто, вскрыто грубо, видно невооруженным глазом.
Что мне было делать? Уехать я не мог. Я вынужден был жить с этими недочеловеками. Душа моя жаждала отпора, мести. Вероятно, поэтому я ничего и не сделал. Я пошел к себе в пристройку и долго сидел, не зажигая света. Письмо, которого я ждал целую вечность! Вот оно лежит, оскверненное алчными пальцами глупости. Да, нелегко быть молодым. В этом часто убеждаешься.
В конце концов я прочел письмо. Еще и по сей день ощущаю я ту боль в сердце: эти горькие слова, эти робкие знаки любви, эти едва уловимые намеки — все они побывали в руках глупости. То, что было послано за сотни миль, что предназначалось только для моих глаз, было обнюхано и облапано гнусными жабами раньше, чем попало мне в руки.
Что делает в таких случаях молодой человек? Мстит, сжигает к черту дом тех, кто совершил святотатство? Редко. Ему еще трудно поверить, что кто-то мог так поступить. Свое заблуждение он поймет слишком поздно, когда от жажды мести не останется и следа. Моментальная реакция и насильственные действия более свойственны пожилому человеку, отдавшему годы за то, что он в один прекрасный день видит втоптанным в грязь. У молодого человека впереди будущее, этого у него никто не может отнять. Молодой человек подождет, пока все успокоится, а тогда упакует свой сундучок и потихоньку уйдет прочь. Это не бегство в полном смысле слова. Скорее, это бегство от самого себя. В молодости так бывает не однажды, люди склонны долго верить, что у них что-нибудь получится. Некоторые верят в это и после сорока лет: несчастные, начинающие новую жизнь каждые три года или несколько раз в год, с новой женщиной или новым мужчиной, в вечном бегстве от чего-то, что заложено в них самих.
Я шел напрямик по стерне. Идти было трудно. Я спотыкался и падал. Наконец я спустился в пересохшую канаву, которая вела к шоссе. Я знал ее, потому что не раз ходил там. Поднималась луна, над рощей стояло темно-красное зарево. Вдали скулили степные волки. В том месте, где канава сужалась, я поднял сундучок на плечо. И тут я угодил ногой в капкан.
Я пишу эти строки летним солнечным днем на Эланде. В комнате жужжат мухи. Я живу в красивейшем уголке земли, на одном из красивейших островов мира. Я наклоняюсь и смотрю на белые шрамы на левой ноге. Потом бросаю взгляд на Кальмарсунн, спокойный и голубой. Вдалеке тянется дым от парохода. Где-то поблизости мой друг геолог бродит с молотком среди меловых гор, надеясь найти окаменелости для музея. Я снова смотрю на свои шрамы. Окаменелости! Останки того, что было когда-то кровью и болью.
Я постараюсь быть как можно более точным. Я простоял в волчьем капкане не меньше семи часов, а может, даже десять или одиннадцать. Я наступил на него левой ногой, и он захлопнулся как раз над щиколоткой. Взяться двумя руками и разжать его хватку в тесной канаве не было возможности. К тому же сундучок, с грохотом свалившийся с плеча, упал как раз на зажатую в капкане ногу. Капкан был укреплен на цепи.
Представляете, каково стоять всю ночь с ногой, зажатой в капкан? Короткий щелчок, боль и минуты, которые кажутся вечностью. Кровь течет ровной струйкой. От долгого стояния начинает дергать колено.
Несколько раз я терял сознание и помню, временами засыпал. Луна поднялась уже довольно высоко. Я стоял, привалившись к стенке канавы, и спал. Человек может привыкнуть даже к капкану. Но, просыпаясь, я чувствовал, что во рту у меня пересохло, я хотел пить, мне было то жарко, то холодно, меня знобило, от бесплодных криков о помощи ныли скулы.
У глупости ржавые и безжалостные зубы. Они не знают страданий живой плоти, нервов или кости. Если ты стал жертвой глупости, не пытайся умолять ее, она лишена воображения, она только крепче сожмет челюсти. Она не способна поставить себя на твое место, она ухмыляется, слыша твои жалобные вопли, для нее это просто шум. Что бы сказала глупость, если бы такое случилось с ней самой? Дурацкий вопрос! Она не в состоянии выучить одну-единственную человеческую заповедь: не делай ближнему того, чего ты не хочешь, чтобы он сделал тебе. Глупость надо убивать!
Но капкан нельзя убить. И ты стоишь, а ночь все тянется, тянется. Луна поднимается, становится белой и ясной. Ты кричишь, пока хватает сил. Пытаешься пересохшим языком облизать пересохшие губы. Пытаешься чуть-чуть переменить положение, чтобы немножко отдохнуть и облегчить боль, но вздрагиваешь и стонешь. Ты плачешь от унизительного бессилия, но капкан и не думает открываться. Он держит тебя из принципа. Ты взываешь к богу, а ему хоть бы что. Ты теряешь сознание и приходишь в себя с жалобным детским криком. Луна садится, она снова становится большой и красной, но твоей ночной вахте нет конца. «Ах, зачем я пошел этим путем? Почему никто не сказал мне, что надо идти другим?» А кто мог тебе это сказать? Конечно, говорили, все говорили: этим путем идти нельзя! Но ты пошел. И вот ты стоишь здесь, и с тобой твоя боль и страх, и нога твоя зажата в ржавых зубах глупости.