В е р а. Ничего интересного… мои проблемы вовсе не интересны.
К а т а. Но я и правда с радостью вас выслушаю. Просто я вчера была слишком издергана. Я, верно, отбила у вас охоту?
В е р а. Нет, что вы! Просто я поняла… (Смотрит на Клару, которая снова вошла за бельем и тут же уходит). Вот и тетя Клара на меня так смотрит — как это, мол, она примазалась к этой семье. Потому я и принесла корзину, что сама… словом, я решила, не стану беспокоить вас этими проблемами.
К а т а. Но почему? Не всегда же я в таком состоянии, как вчера или сегодня… Договоримся на какой-нибудь другой день, можно даже с Лиди.
В е р а. Нет, только не с Лиди. Ей известна лишь одна сторона моей жизни в кафе, да и то только послеобеденная.
К а т а. А есть и другая сторона?
В е р а. Есть.
К а т а (осматривает ее). У вас не было возможности учиться дальше?
В е р а. Была. Меня исключили из третьего класса гимназии. Это так называемая… ну, в общем, мужчины на меня оборачивались. Но я в то время еще очень наслаждалась тем, что во мне есть нечто, отчего глаза мужчин лезут на лоб, а женщины икают от зависти.
К а т а. Это не так уж плохо, насколько я помню.
В е р а. Плюс ко всему, я записалась в спортклуб. Весной теннис, летом гребля. (Дерзко и чуть угрюмо, глядя прямо в глаза Кате.) В конце концов, надо еще радоваться, что я влипла в историю не во времена строгих нравов, введенных Ратко{45}. В школе это со многими девочками случалось, говорят, есть даже школа, в которой с этой целью создали специальную кассу. Но мне не повезло. Классным руководителем у нас была старая дева. Вдобавок я была слабой ученицей.
К а т а. Так вы попали в кафе-кондитерскую?
В е р а. Да, один из приятелей отца работает в тресте.
К а т а. И это кафе не то место…
В е р а. В особенности для человека с такой слабой волей. (Грубо.) Короче говоря, я стала шлюхой. Вот и вся моя проблема. Не такая уж сложная, нас не так-то мало.
К а т а. Вы уж слишком сильно выражаетесь; в конце концов вы трудящаяся женщина. Согласно нынешней морали никого не касаются ваши личные дела.
В е р а. Но дела эти все-таки существуют… В монастыре, поверьте мне, я могла бы прожить без мужчин многие годы. Но здесь, вы же знаете, как бывает: заказывая чашку крепкого кофе, со мной может любой заговорить, а кому уж очень захочется — сама не знаю почему — вскружить голову… К тому же это хоть какое-то развлечение, если угодно, в нашей будничной жизни.
К а т а. Дело привычки. Ну, а прежние барыни, кто кроме опостылевших им ночных рубашек своих супругов, и духа мужского не нюхали, но постоянно грезили о кавалерах?.. Вряд ли это чистоплотнее. В конце концов, важно не то, что мы делаем, а то, какими моральными принципами руководствуемся в своих поступках. В этом хотя бы нет чванства. Надо быть всегда человеком, вести демократический, вольный образ жизни, без мещанских предрассудков.
В е р а (удивленно). Вы так думаете? (С усмешкой.) Но мужчины это понимают по-своему. Даже самые деликатные из них.
К а т а. Если вас шокирует поведение поклонника, вас же никто не принуждает.
В е р а. Верно, никто меня в постель не тащит.
К а т а. Ваша беда, как я погляжу, в том, что вы как электрический скат — любого можете ударить током. Ненароком даже того, кого и не хотите. Но представьте себе противное.
В е р а. Что?
К а т а. Что вы никого не способны пленить. И остаетесь одинокой со своим целомудрием, с угнетенными рефлексами, и то, что сейчас так просто, словно вы ныряете в воду бассейна, и попадаете в постель другого… Конечно, и эта постель всего лишь мираж счастья — ведь кому оно нужно, призрачное счастье?
В е р а. Тетя Катока, кого вы имеете в виду?
К а т а. Каждого, кто десять, двадцать, а то и тридцать лет всерьез относился к мужу, семье. (Задумчиво.) Быть может, и самое себя.
Раздается звонок, обе прислушиваются к доносящимся голосам.
К л а р а (входя). Пришел тот самый молодой человек.
К а т а. Жилец? Уже?
К л а р а. Нет, другой, его друг.
К а т а (удивленно). В такой ранний час? Но мы же договорились, что только после работы.
Ш а н д о р (из-за спины Клары). Не удивляйтесь, пожалуйста, я оторву вас всего на минутку.
К а т а (идет ему навстречу). Да что вы! Входите, пожалуйста. Я нисколько не удивилась. Мы здесь болтаем с подружкой.
Ш а н д о р (представляется Вере). Шандор Тот.
В е р а (окидывает его оценивающим взглядом знатока, затем опускает глаза, как это обычно делают провинциалки). А я Вера.
К а т а. С его другом… нашим жильцом, ты уже знакома. А это его начальник.
В е р а. Этот… и уже в начальниках ходит. (Спохватившись.) Да, я как раз была здесь.
К а т а. Но он очень гуманный начальник. Даже квартиру они вместе ходят искать. (Шандору.) Кстати, вы тогда нашли своего друга? (Вере.) Пока тот был у нас, он внизу стерег его чемодан.
В е р а (показывает). Этот?
Ш а н д о р. Этот. (Кате.) Все произошло так, как вы изволили сказать. Он так увлекся спором, что позабыл о своем чемодане, не говоря уж обо мне. Вышел себе спокойненько с новыми приятелями через другой выход. Парень он хоть куда, но, войдя в азарт, знаете ли, готов пройти пешком на другой конец города.
К а т а. Значит, вы все же встретились?
Ш а н д о р. А как же. Иду себе через парк, я имею в виду Варошмайор, а они ходят взад-вперед, знаете, где обычно сидят шахматисты, и все еще спорят; тот пожилой господин, кажется Силаши, и еще какой-то толстяк.
К а т а. Это его зять.
Ш а н д о р. С ними была еще девушка.
В е р а. Лиди. Удрала от меня, негодница!.. Ее интересует такая… диалектика.
К а т а. Ну а теперь вы поменялись ролями? Вы поднялись сюда, а он ждет у подъезда?
Ш а н д о р. Нет, он сейчас работает.
К а т а. А вы?
Ш а н д о р. У меня с сегодняшнего дня отпуск.
К а т а. Да, ведь у вас экзамены. В каком вы техникуме?
Ш а н д о р. В электротехническом.
В е р а. Бог ты мой!
К а т а. Ничего себе компания. Вера улаживает дела с налогом, у меня ненормированное рабочее время, по крайней мере хоть вы прогуливаете легально.
Ш а н д о р. Что и говорить, демократии с нами повезло!
К а т а. Но почему вы надумали начать свой отпуск у нас? Может, вы не смогли решить какую-нибудь физическую задачу?
Ш а н д о р. Да, задача… физическая. И я в некотором сомнении, как ее решить.
К а т а. Ну!
Ш а н д о р. Вот чемодан надо бы отнести домой.
К а т а. Этот?
Ш а н д о р. Мой приятель — с первою взгляда и не видно — вечно шутит да хохмит, но все это от нервозности… он немного впечатлительный парень… чуть что — смущается. Вчера он мне сказал: ты, мол, все равно сейчас не работаешь, а мне вроде и неловко как-то… в общем, чтоб я зашел вместо него.
К а т а. Но отчего же? Он передумал?
Ш а н д о р. Да как сказать.
К а т а. Лучше нашли?
Ш а н д о р (удивляется). Лучше этой?
К а т а. Так что же тогда?
Ш а н д о р. Очень умный он парень, да больно много в нем этой интеллигентской блажи.
К а т а. Какой?
Ш а н д о р. Что ему, мол, сдали здесь комнату только из порядочности. Что вы женщина добросердечная, совесть не позволила, чтоб из-за его прошлого…
К а т а. Но мы же и это обсудили.
Ш а н д о р. И я ему говорил. Это же дело случая, кто в ту пору оставался на воле, а кто попадал…
В е р а. …за решетку.
Ш а н д о р. Что вы не из таких, чтобы не понимать этого.
К а т а. А он?
Ш а н д о р. Неловко, мол, все-таки. А уж если по правде — он еще о каком-то семейном обстоятельство упоминал.
К а т а. Понимаю.
Ш а н д о р. Дескать, вы еще и сами не решили, хотите ли вы…
К а т а. …квартиранта или нет.
Ш а н д о р. Что вам это место, может, еще понадобится, а он будет торчать у вас, как бельмо на глазу.
К а т а. И что вы ему на это ответили?
Ш а н д о р. Я? Что у каждого своя голова на плечах. Почему ты хочешь думать за них. Они сдали комнату, а ты снял. А если вернется… некое лицо… ну, в крайнем случае немного потеснитесь.
К а т а. Совершенно верно.
Ш а н д о р. Или если ты уж хочешь быть очень благородным, возьмешь свой чемодан и отправишься восвояси.
К а т а. Вижу, у вас и образ мыслей столь же здравый, как и… (Не договаривает.)
Ш а н д о р. А все эти разговоры о семье — ведь они и в парке продолжали спорить; дескать, семья — это ячейка общества, да еще каким будет общество будущего! Как им это в школе не надоело.
К а т а (смеется). Видимо, вы еще не сталкивались с проблемой семьи.
Ш а н д о р. Как сказать! Меня ведь тоже не в капусте нашли. Но в конце концов до меня дошло: худо было бы, если б семья сводилась только к родне. Мы не кролики, чтобы нас пускали под нож из той же клетки, где мы родились.
К а т а. Словом, и у вас все-таки тоже есть своя теория?
Ш а н д о р. Я, правда, не многое еще испытал, вернее, больше видел, чем испытал, но уж это-то я знаю: где есть хорошие люди, там и семья есть, а без этого и семья не семья… Взять хотя бы моего отца. Был у меня в ремонтной мастерской бригадир, старый монтер, он меня выучил. Так он для меня больше отец, чем… А мать… словом, она умерла. Или взять этого Карчи. Где мне до него? Какие он только науки не прошел, правда, и Марианостру тоже испытал, а мы с ним как братья. То-то и хорошо в этом разобщенном мире, что человек не привязан к домашнему очагу как собака к своей конуре, а волен идти и искать себе общество по душе.
К а т а. А если кто-то все же держится за домашний очаг, где росли его дети, — за настоящую семью?
Ш а н д о р. Разные бывают люди! Одни — мятущиеся души — не дорожат даже тем, чем стоило бы, а другие, поглупее, норовят удержать даже то…