М а р и я П е к (угощает его вином, смеется). Плохой из тебя проповедник, Шаника! Говорят, ты золота прячешь целые килограммы. Что же, выходит, теперь ты стал господином бароном? Бароном демократии? Ходишь разнаряженный, как в Христов день, а другие за тебя спину гнут. Честно это?
Ш а н д о р Ш е р е ш. Не к лицу тебе такие слова, Мария. Я всю жизнь тружусь, с малолетства. Ни дня, ни часа не просидел еще сложа руки. Не было случая, чтобы я прогулял или опоздал на работу. И на фабрике меня потому выдвинули, что заметили мою добросовестность, и если надо было выступать за справедливость, я всегда говорил правду в глаза. (Уходит.)
Комната Шандора Шереша. Снаружи доносится громкая стрельба, автоматные очереди.
Ж е н а Ш е р е ш а (рыдает). Давай уйдем отсюда! Вся улица словно обезумела! У цыганят на площади Матьяша{135} автоматы. У «Арфистки» убили какого-то мужчину в пижаме, вытащили прямо из дома. Шани, кругом одни пьяные, выкрикивают страшные угрозы, и помощи ждать неоткуда. Смотри, что на двери у нас написали: «Смерть коммунистам!» Шани, давай уйдем!
Ш а н д о р Ш е р е ш. Куда мы пойдем, Бориш? С работы меня тоже выгнали.
Ж е н а Ш е р е ш а. С работы? Как же так? Кто выгнал?
Ш а н д о р Ш е р е ш. Енё Шлейферт.
Они ошеломленно смотрят друг на друга. Стучат в дверь. Шереш медленно подходит, открывает.
Я н и (улыбается). Дядя Шани, мама наварила ухи и приглашает нас.
Квартира Хабетлеров. Ж е н а Ш е р е ш а сидит у стола.
Х а б е т л е р. Кушай, пожалуйста, дорогая Боришка, ешь сколько душе угодно.
Ж е н а Ш е р е ш а. Такой вкусной ухи я даже дома, в Бонавёльдпуште{136}, не едала.
Х а б е т л е р. Я и правда очень рад, что тебе нравится наш скромный ужин.
Ж е н а Ш е р е ш а (пытается улыбнуться). А у нас на двери написали: «Смерть коммунистам!» Кого мы обидели? Мы почти и не встречались-то с соседями, не то что обидеть кого.
Х а й н а л к а (закуривает сигарету, устало). Никто вас не собирается обижать, тетя Боришка. Какой-нибудь сопляк схулиганил.
Ш а н д о р Ш е р е ш. Сегодня утром я сказал товарищу Енё Шлейферту, что у нас творится неладное и что следует немедля вмешаться, чтобы помочь народной демократии.
М а р и я П е к. Ешь, Шаника, и зря не мели языком. Вечно ты разглагольствуешь о политике, ничего не смысля. Партия то, да партия сё, ну, вот, иди-свищи теперь свою партию. Кто знает, чем ты занимался… Был случай, я уже распрощалась так вот с одним каменотесом. Мой двоюродный брат… валялся на улице, среди конского навоза…
Ш а н д о р Ш е р е ш (медленно). Не знаю, что тебе ответить, Мария. Когда-то я думал, что все важные места займут люди вроде нас, нашего поля ягода, и будут не похожи на прежних. И на семинарах говорили то же самое, а потом, конечно, люди разочаровались. Взять к примеру меня, я и поныне простой рабочий в Министерстве иностранных дел, рассыльный, а Бориш — уборщица. На ней сорокаметровый коридор, шесть комнат и подсобные помещения. А получается, дорогая Мария, что все-таки нам теперь приходится остерегаться, весь дом косится на нас, как на воров.
Ж е н а Ш е р е ш а. Наверное, просто так болтают, без умысла, не думая. Ведь они же знают нас.
Я н и (трясет головой). Звери! Ружья и автоматы не умолкают. То тут, то там! Лезут на крыши, — уж и не знаю, кто они такие, — и палят оттуда! С ума сойти можно!
Ж е н а Ш е р е ш а. Да. И все орут… А утром очередью выбили молочный бидон у какой-то женщины, прямо из рук…
Ш а н д о р Ш е р е ш. Большая беда пришла… Наши товарищи должны это видеть… Это уж такое большое несчастье, что даже на самых верхах должны забеспокоиться…
Я н и (тихо). Ступайте на улицу. Подыщите себе фонарный столб. От вас идет трупный запах.
М а р и я П е к. Ты — как бешеная собака! Опять лаешься?
Я н и. Лаюсь? А почему? Разве это неправда? Бросили его, и вся недолга! Может отправляться на фонарный столб, в Освенцим! О нем забыли! И если подохнет, значит, ему не повезло!
Х а й н а л к а (зажимает уши). Яни! Перестань! Господи помилуй, мало у людей своих бед, только твоего цирка тут не хватало! Вечно ты устраиваешь цирк! Вечно! (Опускает голову на стол, рыдает.)
Х а б е т л е р (с застенчивой улыбкой). Прошу прощения за этот цирк. Ешьте, угощайтесь, пожалуйста, вот лапша с творогом. (Разливает в стаканы вино из бутыли.) Храни вас господь, желаю доброго здоровья нашим милым гостям и моему дорогому семейству.
Чокаются.
Б е л а Ш а п а д т (входит с автоматом через плечо, глаза его возбужденно блестят). На площади Республики{137} копают землю перед зданием горкома партии, ищут бункер госбезопасности, где томится больше тысячи невинных узников.
Х а б е т л е р (Шападта тоже угощает вином). По-моему, это ерунда. Правда, я не разбираюсь в политике, меня интересует только судьба и счастье моей дорогой семьи. Но все же я могу себе представить, что такое грандиозное строительство было бы огромным расточительством, раз соответствующие органы располагают достаточным количеством тюрем.
Б е л а Ш а п а д т. Деньги для них ничего не значат. Ведь платят не коммунисты, и не разъезжающие по заграницам наемные краснобаи (бросает взгляд в сторону Шереша), и не убийцы из госбезопасности, а трудовой народ. Не позже, чем через три дня придут войска ООН и освободят венгерский народ от Советов.
Х а б е т л е р (удивляется). Войска ООН?
Б е л а Ш а п а д т. А как же иначе! Введут восьмипартийную систему, верхнюю и нижнюю палату. Или, может, вернут монархию. (Ухмыляется, придвигает свой стул к Шерешу, садится напротив него.) Ну, товарищ Шереш, как ты думаешь? Просто так, в перспективе. Учили же вас на политзанятиях?
Ш а н д о р Шереш. На политзанятиях учили, что если кто выступает против существующего строя, то он и получит за это по заслугам. Могу добавить только, что, к сожалению, теперь это не очень-то практикуется, капиталистическое общество больше оберегало себя. Но «в перспективе» именно так я могу ответить на твой глупый вопрос.
Б е л а Ш а п а д т. А через три дня? Когда здесь, в Венгрии, будут парашютисты в синих комбинезонах? И кое-что еще? Что ты тогда запоешь?
Ш а н д о р Ш е р е ш. Тебе не стану отвечать, ты заправский хулиган, и на тебя мне плевать. Я обращаюсь сейчас к моей жене, которая боится твоей бандитской рожи и орущих на улице людей, а положение такое, что мне нелегко ее успокоить; ведь все происходит у нее на глазах. Я малообразованный человек, и мне трудно объяснить, почему я оптимист. А это правда, и, если бы кто мог заглянуть мне в душу, он сам убедился бы в этом. (Наливает в стакан вина, выпивает.) Когда Германия напала на Советский Союз, один мой родственник, совсем молодой парень, спросил, кто выиграет войну: немцы, англичане или американцы? Я ответил, сюда придут Советы, и мы тогда перестанем гнуть спину на господ, станем людьми. Он засомневался, правда ли, что так будет? Я те стоял на своем, что наступят такие времена, и, когда мы встретимся снова, ты сам подтвердишь, что я был прав. Так и вышло. Мы встретились, и он сказал: вы были правы, только откройте секрет, откуда у вас такой оптимизм? Я просто горжусь вами. Я сказал ему, что меня сама жизнь научила оптимизму и указала, где мое место, потому что либо нам ползать последними тварями при господах, либо мы сами править будем и построим счастье для бедного люда. И тогда он первым вступил в Коммунистическую партию, потом добровольцем записался в милицию, и, когда его спросили, как сложились его убеждения, он сослался на меня, что это я убедил его, указал, где его место. Так он стал работником госбезопасности. Так и погиб… несколько дней назад.
Тишина.
Зентаи подмигивает Миклошу Сухе, что-то шепчет ему, они начинают подпаивать Шандора Шереша.
Входит И ш т в а н Х и р е ш, обросший щетиной, в пыльной, мятой одежде.
Х а б е т л е р. Сынок, дорогой! Где же ты был, что так выглядишь?
И ш т в а н Х и р е ш. Революция идет, папа.
Г и з и к е. Что это за стрельба? Кто стреляет? В кого? Почему?
И ш т в а н Х и р е ш (торжественно). Я — член кружка Петёфи{138}. Мы решили устроить демонстрацию. Обратились с призывом на заводе и повели собравшихся. Я был у памятника Петёфи, у памятника Бему{139}, а потом и у Дома радио. Там нас впервые обстреляли.
З е н т а и (хватается за костыли). Господи, и надо же именно в такое время быть калекой…
Я н и (подходит к Иштвану Хирешу, вынимает у него кокарду из петлицы). Ну что, все паясничаем, Иштван Хиреш? Ведь ты член партии. Чего же ты теперь не записываешься на сверхсрочную? Сейчас это невыгодно?
М а р и я П е к. Заткнись! Тебя это не касается. Это его дело!
Х а й н а л к а. Поешь чего-нибудь и ложись.
И ш т в а н Х и р е ш. Мне надо идти.
Г и з и к е. В комендантский час? Ты с ума сошел!
И ш т в а н Х и р е ш. Я должен идти. (Уходит.)
Х а б е т л е р. Господи боже! Куда же это он идет?
Г и з и к е. К этой шлюхе в красном пальто.
Все смотрят на нее. Шандор Шереш, уже захмелевший, смеется.
М а р и я П е к. Я постелю вам, ночуйте здесь с Бориш.
Ш а н д о р Ш е р е ш (вытирает лоб). У меня есть свой дом… И вообще не бойся, дорогая Мария, нет такой силы, которая могла бы задавить правду. Пойдем, Бориш… не бойся… (Направляется к двери.)