Ф а б и а н. Рыл ему яму, а сам угодил в нее со своей Лонци.
С т е н о г р а ф и с т к а (нескромно ввязавшись в разговор). А вдруг эта Лонци — зазноба товарища Шолтэса?
П о н г р а ц (вспылив). Лонци, Лонци! Неужели вы все из-за деревьев леса не видите? Черт побери! Неужели вас не волнует существо дела? Обращался ли Демек к Шолтэсу? Предупреждал он его или нет? И почему Шолтэс не приостановил монтажные работы? Что это — уверенность в своей правоте или злой умысел?
С е д е ч и (недоумевая). А чего ради он стал бы действовать по злому умыслу?
П о н г р а ц (беспомощно и по-прежнему раздраженно). Вот этого-то я и не знаю.
С е д е ч и. Что за польза Шолтэсу монтировать явно негодные канаты?
П о н г р а ц. Этого я тоже не знаю.
Ф а б и а н. Тамаш Шолтэс заручился заключением двух экспертов, они подтвердили пригодность канатов. А прораб, который якобы предупредил инженера, как выяснилось, на него зол! Чего тут еще надо выяснять?
П о н г р а ц. Не знаю.
Ф а б и а н. Я предлагаю закончить дело инженера Шолтэса и считать вопрос исчерпанным.
С е д е ч и. Я — за это предложение.
П о н г р а ц. А я — против.
С е д е ч и. Двое против одного.
П о н г р а ц. И для вас вопрос решается так просто: двое против одного?
Сцена погружается в темноту, но по-прежнему слышится голос Понграца.
Двое против одного!.. И, стало быть, вопрос исчерпан? Двое против одного! И теперь уже можно почить на лаврах? Двое против одного!.. Этим, дескать, все улажено? Двое против одного!.. И можно преспокойно отправляться на боковую?
В свете прожектора видна Е в а. Она поворачивается лицом к с у д ь е, сидящему за судейским столом на возвышении.
Е в а. Каким я считаю наше супружество? Счастливым? Неудачным? Или, воспылав страстью, мы вначале сошлись, а потом наши чувства остыли и мы охладели друг к другу? Увы, наши супружеские отношения определялись отнюдь не постоянством чувств и привязанностью. Наши чувства, подобно маятнику, были неустойчивы. Мы шарахались то в одну сторону, то в другую. Горячо принимаясь за что-нибудь, мы вскоре оба остывали. Однажды выдался чудесный вечер, когда казалось, что все переменится к лучшему и наша жизнь наладится… Тамаш в ту пору уже работал в Политехническом институте. Ему удалось устроиться на кафедру по проектированию металлических конструкций. И вот в тот самый вечер он пришел домой расстроенный, бледный…
В расширяющийся светлый круг входит Т а м а ш.
Т а м а ш (в полном отчаянии подходит к Еве). Залепи мне пощечину!
Е в а (испуганно). Бога ради! Что с тобой?
Т а м а ш. Бей, да посильнее, чтобы стало очень больно.
Е в а. Тебя кто-нибудь обидел? Говори…
Т а м а ш. Ты что, оглохла?! Не слышишь, о чем я тебя прошу? (Смотрит ей в лицо.) Мы собирались поехать летом в Париж? Так вот, мы не поедем! По моей глупости, из-за моего идиотизма мы никуда не поедем! Жаль? Так дай же мне наконец затрещину! (Хватает Еву за руку.)
Е в а. Ты сошел с ума, пусти.
Т а м а ш. Мечтали о квартире? Ее не будет… Говорили о том, что осенью ты снова поступишь в университет? Так вот, тебе предстоит и дальше тянуть лямку, работать переводчицей!.. Хотели обзавестись новой машиной? Придется довольствоваться старой!..
Е в а. Ты бы хоть сел. Может, приготовить чашку кофе? Или выпьешь чего-нибудь? У нас есть бутылка черешневой палинки.
Тамаш даже не слушает ее, тяжело опускается на стул перед судейским столом, роняя голову.
Перестань меня мучить, скажи, что случилось?
Т а м а ш (поднял глаза кверху, как бы очнувшись). Повздорил с профессором. Наговорил много лишнего, нагрубил ему, и теперь, того и жди, меня выгонят с работы.
Е в а. За что? Он же благоволил к тебе.
Т а м а ш. Потому что я наговорил дерзостей, перечил ему. (Более спокойно.) Понимаешь, нынче у нас проводилась большая дискуссия, участвовали многие светила науки. Мой профессор выступил с докладом, громил носителей филистерского духа в научно-исследовательской работе института. Мы заранее условились, что первым по его докладу выступлю я. Я тоже начал с нападок на рутину, говорил вроде того, что математика-де и физика для нас, инженеров будущего, важнее умения аккуратно чертить. А затем меня понесло… и я закончил совсем неожиданно, — мол, тезисы, доклады, да и вся деятельность самого профессора — это и есть филистерство. Почему я так сказал? Да потому, что такова истина. Потому что я терпеть его не могу. Потому что хоть раз надо было сказать всю правду до конца. Но почему именно мне надо было это делать? (Снова впадает в отчаяние.) Если б я все это наговорил спьяну — так нет же! Проявил преступное легкомыслие… Был непростительно беспечным, и только! Теперь все пропало, все. Прощай, теплое местечко, положение при кафедре, которому многие завидовали, блестящее будущее. Теперь придется пристраиваться на каком-нибудь захудалом предприятии, заново делать карьеру и карабкаться, карабкаться, пока не обломаешь копытца.
Е в а. И из-за этого ты так расстраиваешься? Но ты же поступил честно, сказал то, что думал, что было у тебя на душе.
Т а м а ш (раздраженно). Боже мой, неужели до тебя все еще не дошло, что я погорел! Погорел! И теперь все это увидят. Но это будет для меня хорошим уроком. Отныне я никогда не стану ввязываться в чужие дела. Никогда больше, слышишь? Пропади все пропадом, пусть хоть весь мир рухнет. А я никогда не вмешаюсь. Никогда в жизни. Понимаешь? Никогда!
Ева выходит вперед к судейскому столу, а квартира Шолтэсов исчезает в темноте.
Е в а. Наступило время, когда и я обожглась. Это случилось значительно позже. У нас была новая квартира — две комнаты с холлом, центральным отоплением. Она досталась нам бесплатно. Тамаш получил ее от работы. В то время он много работал, часто ездил в командировки… и вот однажды, когда он был дома, ночью зазвонил телефон…
На письменном столике в предполагаемой квартире Шолтэсов звонит телефон. Столик освещается.
Мы уже легли спать, и получилось так, что я первая протянула руку за трубкой…
Появляется Т а м а ш, хочет взять трубку, но она уже в руке у Е в ы.
(В трубку.) Алло, квартира Шолтэса. (Небольшая пауза.) Говорит Ева Шолтэс. (Пауза.) Не сестра, а жена. (Пауза.) Ничего-ничего, пожалуйста. (Кладет трубку.)
Тягостная тишина.
Т а м а ш. Кто это звонил?
Е в а (сдержанно). Какая-то женщина.
Т а м а ш (раздраженно). Ночью? Что ей надо?
Е в а. Этого она не сказала. Только спросила — это квартира Шолтэса? Почему-то поинтересовалась, сестра ли я тебе? А когда я ей сказала, что жена, ответила: «Извините, я ошиблась» — и доложила трубку.
Пауза.
Т а м а ш. Какая наглость.
Е в а. Как ты думаешь, кто эта женщина?
Т а м а ш. Откуда мне знать?
Е в а. Но, по-моему, она звонила тебе.
Т а м а ш. Почему мне?
Е в а. Потому что она явно хотела говорить не со мной. (Небольшая пауза.) Ей была нужна квартира Шолтэса, а когда на ее звонок отозвалась я, а не ты, она поспешила извиниться за ошибку. Разве не странно?
Т а м а ш. Что ты хочешь этим сказать?
Е в а. А то, что она все-таки хотела поговорить именно с тобой.
Т а м а ш (снова раздраженно). Ну и что, если со мной!
Е в а. Ночью?
Т а м а ш. Ночью так ночью! Почем я знаю, кто это звонил и что ей было надо.
Е в а. Думаю, ты все-таки знаешь.
Т а м а ш (все раздраженнее). Оставь свои догадки и недомолвки. Я устал, хочу спать. (И, поскольку Ева продолжает стоять молча, вдруг вспыхивает, решив раз и навсегда покончить с этим разговором.) А если я скажу, что знаю, что это, — что тогда?!. Ну что ты молчишь, что ты разыгрываешь комедию? На прошлой неделе мы работали в Тисафюзеше. Там подвернулась одна смазливая бабенка, молодая, кровь с молоком, вот я за ней и поволочился. Любой мужчина на моем месте поступил бы так же. Что в этом предосудительного? Не нужно мещанских сантиментов! Если угодно, могу торжественно заверить — мне нет до нее дела, мы расстались навсегда. И доведись мне еще раз с ней повстречаться, я ей за этот ночной звонок набью морду.
Е в а (подойдя ближе к судейскому столу, обращается к невидимому судье). Его грубый тон оскорбил меня больше, чем сам факт измены. Я почувствовала себя глубоко обиженной его бесстыдным цинизмом, его грубостью. Меня задело, как безжалостно он унизил мое женское самолюбие, а его даже не интересовало, обидел ли он меня?
Т а м а ш (идет следом за ней). А если я здесь, перед судьей, спрошу: ты всегда и во всем соблюдала мне верность?
Е в а. Нет.
Т а м а ш. Словом, подтверждаешь? Подтверждаешь даже здесь, на суде?
Е в а. Да.
Сцена погружается в темноту.
Когда свет загорается, Е в а и Т а м а ш стоят посередине сцены. Одновременно освещается стол, за которым заседала дисциплинарная комиссия, и зал суда, в котором слушался бракоразводный процесс.
Х о л л о д и (стоит на возвышении за судейским столом, читает решение суда). Центральный окружной суд Будапешта, рассмотрев бракоразводное дело Тамаша Шолтэса и его жены, урожденной Евы Хорват, и, основываясь на данных суду показаниях, объявляет их брак расторгнутым.
За столом виден только Ф а б и а н, юрисконсульт.
Ф а б и а н (стоя читает решение дисциплинарной комиссии). Учитывая имеющиеся в распоряжении комиссии заключения экспертов и принимая во внимание свидетельские показания, которые были даны в ходе рассмотрения дисциплинарного дела инженера Шолтэса, комиссия большинством голосов считает, что данных, подтверждающих его вину, не имеется и предъявлять ему претензии за упущения в работе нет оснований.