Преподобный Макиннон вернулся домой и расседлал своего коренастого серого мерина. Потом он улегся на свое одинокое ложе, вспоминая кроткую, измученную жену, которую схоронил два года назад, и с беспокойством думая о своей пухлой дочке, видевшей десятый сон в пансионе, в ста милях от деревни.
И доктор Раши вернулся домой. Его слуга увел мула, и доктор сел допивать бутылку, которую начал перед появлением Джозефа; он думал о ранах Эмброуза Бекетта и о том, сумел бы он спасти ему жизнь, если бы подоспел вовремя; а еще он думал о том, что неделю назад послал в Куинсхейвен на анализ соскоб, взятый у Эмброуза Бекетта, потому что обнаружил у него первые симптомы рака прямой кишки…
Сидней и Томас тоже легли спать. Они лежали на кровати, на которой спали с детства, тесно прижавшись друг к другу и мучительно всхлипывая. Но, не переставая убиваться по отцу, они не переставали спорить о преимуществах разведения цитрусовых и имбиря.
В комнате, где лежал покойник, остались на ночь женщины. Время от времени Луиза наклонялась над кроватью и недоверчиво прикасалась к влажной простыне.
— Масса Эмброуз! — тихо спрашивала она. — Ты умер? Ты вправду умер?..
Джозеф тоже вернулся домой. Он всегда спал в кухне с Эльвирой, своей младшей сестрой. И сегодня, прижавшись к ней, он вдруг начал горько плакать. Эльвира проснулась и спросила, в чем дело. И он «рассказал» ей, как он быстро пробежал весь путь до самого Ириш-Корнера, и как потом пробежал этот же путь обратно со льдом, и как никто не дал ему после всего этого даже малюсенького кусочка льда…
Неблагодарность и равнодушие людей глубоко поразила девочку. Она вытерла слезы с его большого потного лица и прижала его к себе, укачивая своими тоненькими ручками и осыпая короткими, как птичьи клевки, поцелуями.
Скоро он заснул.
В ЛАГЕРЕ ЗЕМЛЕМЕРОВПеревод с английского В. Рамзеса
— Какой из него босс, — говорит Сынок. — Не по душе он мне, Данни. Ему бы командовать рассыльными и секретаршами в конторе, а не нами.
— Заткнись, — отвечаю я ему. — С каких это пор безмозглые черномазые позволяют себе обсуждать начальство? У тебя есть выбор? Ты можешь подать в отставку и уехать в свое имение?
Но в душе я согласен с Сынком. Мы плетемся в конце цепочки. Сынок тащит теодолит, а я — нивелир на треноге. Вокруг высокая трава и выжженная земля, твердая как камень. Отсюда три мили до черных вод Катакумы, таких черных, что даже молния не отразится в них. Пахнет болотом Руй, пахнет сладко и порочно, как пахнут девицы в зайдертаунском публичном доме. В болоте Руй живут одни только змеи; оно бесплодно, как дурная женщина. Во всей Южной Америке нет второго такого болота, даже в Бразилии, даже во Французской Гвиане. Новый босс, мистер Кокбэрн, шагает далеко впереди со своим маленьким, низеньким помощником мистером Бейли. Помощник этот не в счет, он только стажируется на Катакуме. Джон жмется к ним, поближе к винтовке. Остальные люди из нашей партии растянулись на тропе между этой троицей и нами — мною и Сынком. Мистер Кокбэрн — новичок с головы до пят. Шляпа, парусиновый охотничий костюм, ботинки — все новенькое, с иголочки. И даже походка у него как бы новая, со скрипом.
— Мистер Кокбэрн! — отрывисто кричит Джон. — Смотрите!
Я поворачиваюсь туда, куда указывает палец Джона, и вижу оленя. Он упитанный, мясо, наверное, нежное, быстро перебирает копытцами и так и просится на мушку. Мистер Кокбэрн снимает с плеча винтовку — трах! Пуля скосила полосу травы, но мы ведь не коровы.
— Почему он не дал винтовку Джону? — говорит Сынок.
— Потому что это правительственное имущество, — отвечаю я, — а мистер Кокбэрн здесь представляет правительство, стало быть, стрелять можно только ему.
Мистер Кокбэрн — высоченный мулат, молодой, дородный, с глазами не зелеными и не голубыми — цвета бутылочного стекла. В своей большой шляпе он похож на солдата, какими их показывают в кино.
— Проклятое солнце, — громко говорит он Джону, — так слепит, прямо глаза режет.
Солнце почти уже село у нас за спиной, он нас, верно, за дураков принимает.
Джон только кивает в ответ, а мистер Кокбэрн поворачивается и идет вперед. Индейское лицо Джона становится непроницаемым, как тюремные ворота.
— Быть беде, — говорит Сынок, указывая подбородком сначала на Джона, а затем на мистера Кокбэрна. — Некстати заболел мистер Гамильтон. Вот это был босс!
— Что бы ни случилось, Джону несдобровать, — говорю я. — Это их дело — Джона и мистера Кокбэрна. Брось об этом думать. Ты бесштанный, неграмотный негр, у тебя больная жена и пятеро детишек. Тебе не до чужих бед.
Но в душе я снова соглашаюсь с Сынком. Эх, если бы я только знал, что произойдет…
Но нет, жизнь не так устроена. Все идет по порядку день за днем. Вот так и тянется с того времени, как мистер Кокбэрн вместо заболевшего мистера Гамильтона возглавил партию, обследующую бассейн реки Катакумы.
Первый день мы работаем в саванне позади лагеря. Видно, что мистер Кокбэрн чего-то боится. Но он прячет свой страх даже от себя самого. Это худший вид страха. Страх слышится в его голосе, когда он кричит, чтобы мы держали теодолит прямо и вбивали колышки там, где он велит. Страх чувствуется и в том, что он заставляет нас работать в полуденную жару, когда даже аллигаторы прячутся в воде. Он командует в лагере так, будто он генерал, а мы солдаты. Но это потому, что он новичок, и все бы сошло, если бы не Джон. С первого дня Джон пытается держаться с новым боссом так, как он держался с мистером Гамильтоном.
Видите ли, Джон и мистер Гамильтон были неразлучны, несмотря на то, что мистер Гамильтон — человек ученый и из богатой семьи. Но они оба вскормлены молоком карибской матери и по духу братья. Когда партией руководит мистер Гамильтон, мы слушаемся Джона так, будто он и есть наш босс, а по вечерам мистер Гамильтон полулежит в плетеном кресле на веранде и они беседуют с Джоном, на лету ловя мысли друг друга. Мы усаживаемся на ступени веранды и слушаем их разговоры. Но когда мистер Гамильтон заболел и нас привез сюда мистер Кокбэрн, все переменилось, потому что мистер Кокбэрн боится. Он старается сбить с Джона спесь — ему не велено притрагиваться к винтовке, не разрешается подыматься без спросу на веранду. Десятник — всего лишь десятник, а босс — это босс, хочет показать мистер Кокбэрн.
Я думаю, что Сынок прав. Между Джоном и мистером Кокбэрном началось такое, что всем стало ясно — быть беде. Бедняга Джон. В лесу и в саванне он король, а в Нью-Зайдере — нищий полукровка, безработный. А мистер Кокбэрн — босс, кого хочет, уронит, кого хочет, подымет.
Я вижу, как мистер Кокбэрн, идущий впереди, старается ступать легко и плавно, так, будто мы не топаем по саванне уже целых семь часов. Он старается что есть сил, но все чаще из-под его новых ботинок летят куски черной грязи.
«Ну ничего, — думаю я, — научится». Он не знает, что даже Джон относится с уважением к катакумскому солнцу. Солнце над саванной похоже на библейского центуриона, одному говорит «приди», и тот приходит, а другому говорит «уходи», и тот уходит. Солнце сказало «уходи» мистеру Гамильтону. Мы отвезли его совсем больного к устью, после того как он упал в обморок на причале. От устья надо добираться еще сто миль по побережью до Зайдертауна — в мистере Гамильтоне едва душа держалась. Хотели заночевать в Гендрикштадте, но он решил, что не доживет до утра — мы тоже так думали, — и попросил везти его без остановки к жене. А потом правительственный доктор запретил ему работать в поле, и мистер Гамильтон, который любит лес, и саванну, и болото больше самой жизни, подчинился.
Вот что случилось с мистером Гамильтоном, и вот как появился у нас мистер Кокбэрн.
Уже три недели мы на Катакуме с мистером Кокбэрном, и с каждым днем дела идут все хуже и хуже.
Утром он выходит на веранду с винтовкой и кричит:
— Данни! Плыви в челноке на тот берег и расставь бутылки!
Он швыряет мне пустые бутылки из-под рома и пива, я гребу в челноке на тот берег и надеваю бутылки на специально вбитые там колья, потом мистер Кокбэрн и его маленький помощник стреляют прямо с веранды по очереди, пока все бутылки не разлетаются.
В мягком утреннем свете я вижу Джона. Он стоит в затопленном челноке, наполовину вытащенном на берег, и усердно моется с головы до пят, как истый индеец. Он даже не смотрит в сторону веранды.
— Джон! — кричит мистер Кокбэрн и нехорошо смеется. — Осторожнее, приятель. Как бы пераи не откусили тебе стручок!
Мы умываемся с челнока, потому что в Катакуме полно пераи и, если зайти в воду, они могут отхватить стопу или палец на ноге. По этому поводу мы все время подшучиваем друг над дружкой, но не так зло, как мистер Кокбэрн шутит над Джоном.
Джон молчит. Стоит себе в челноке и моется, полощет рот и прислушивается к выстрелам мистера Кокбэрна. Только мы знаем, как охота Джону подержать в руках винтовку. Когда дело идет о ружье или пистолете, он превращается в стопроцентного индейца. Винтовка для него, что для нас женщина. Когда он держит винтовку, кажется, что он прямо ласкает ее. Я вспоминаю, как они с мистером Гамильтоном стреляли с веранды — на семь бутылок у них уходило ровно семь патронов, а если во время охоты из четырех выстрелов только три попадали в цель, оба были готовы провалиться со стыда. Ну уж если всю правду говорить, то иногда мистер Гамильтон мазал и не попадал в бутылку. Когда это случалось, он задумывался. Вообще он все время о чем-то думал. А то вдруг ошарашит тебя вопросом: «Данни, что ты видишь в бинокль?» Или: «Знаешь ли ты, Данни, что наши политические лидеры из-за ложной амбиции совершенно утратили чувство реального? Высокомерие и раболепие — оба эти преступника заслуживают смертной казни!»
Так, бывало, рассуждал мистер Гамильтон, допоздна засиживаясь в кресле и делясь с нами своими взглядами.
Пробыв три недели на Катакуме, наша партия отправляется вниз по реке. Мистер Кокбэрн должен отвезти чертежи в контору, а без него нам в поле делать нечего. Всю дорогу Джон молчит. Сидит на носу лодки и глядит на воду, будто что-то там читает. Мистер Кокбэрн весел и шумен, видно, он избавился от своего страха и чувствует себя наконец настоящим боссом. Он стал добрее, видно, потому, что страх у него исчез и появилась уверенность в себе.