Какой эффект шизо-имплантат произведет на ее ребенка?
Сделает ли он его безумным? Могут ли все эти выработанные искусственно гормоны и секреты причинить ему вред? Окажет ли на него влияние ее искусственная страсть и сделает ли она его похожим на его отца?
О, дерьмо.
Без предупреждения решимость Морн начала таять; спокойствие оставляло ее, растекаясь, словно воск. Испуганная направлением своих мыслей, она попыталась восстановить свое нормальное состояние. Какого дьявола, будет она еще заботиться о том, что наделает шизо-имплантат ее нежеланному отпрыску? Неважно, что бы ни случилось, она все равно сделает аборт, не так ли? Раньше или позже – как только у нее появится время и возможность снова посетить лазарет, не так ли? Смесь биологических веществ и злобы в ее чреве была еще одним последствием изнасилования. Так же, как и изнасилование, она подавляла право Морн сделать свой собственный выбор. Чем раньше она избавится от плода, тем лучше.
Это правда. Это правда, черт подери.
Но если это правда, как быть с тем фактом, что она уже выбрала имя своему ребенку?
Не замечая этого, словно сама перестала владеть собой, она решила назвать его Дэвис Хайланд. Так же как отца.
Дерьмо!
Она хотела снова расплакаться от отчаяния и жалости. Внезапно она села, свесила ноги с койки, чтобы встретить свое сопротивление стоя. И тут же начала бегать из угла в угол, словно была поймана и посажена в клетку. Неужели она настолько беспомощна, настолько ущербна и безнадежна, что может позволить себе сохранить отпрыска ненависти Ангуса Фермопила? Неужели она ценит себя так низко, что позволит гнилому семени Ангуса угнездиться в ее теле, расти и высасывать из нее все соки?
Нет! Конечно же, нет. Конечно же, нет. Она пойдет и сделает аборт, как только Ник закончит свои дела и отправится спать.
И когда она это сделает, она снова будет одна; она будет так же одинока, как была после того, как убила всю свою семью; так же одинока, как была одинока с Ангусом, а может быть, и хуже. Маленький червяк протоплазмы, растущий в ней был всем, что у нее оставалось. Когда она убьет его, ее утрата всего будет завершена.
Ребенок был мальчиком, человеческим существом. Внуком ее отца. И у него есть все основания, чтобы жить. Основания, которые не имеют ничего общего с ненавистью или яростью – или с тем, что ПОДК оказалось таким подлым, как утверждал Вектор. Основание, которое являлось протестом уроку, который Ангус так старательно вдалбливал в нее: что она заслужила полное одиночество, всегда бессильная, поддерживаемая лишь искусственно с помощью шизо-имплантата и своего собственного упрямства.
Если она сохранит Дэвиса, то она будет не одна. У нее снова будет семья; у нее будет кто-то, кто принадлежит ей…
Кто-то, заслуживший лучшую долю, чем быть уничтоженным, потому что она не может найти разницу между разумностью и саморазрушением. Или быть смытым в утилизатор лазарета потому, что она не может взвалить на себя опасность того, что он будет жить. Неважно, кто его отец; неважно, насколько темное наследство досталось ему с его стороны.
Она когда-то верила в подобные вещи, в те дни, когда была настоящим полицейским, а ПОДК было честным. Может быть, часть ее души еще не подверглась коррозии.
Сохранить ребенка будет все равно, что сдаться перед Ангусом Фермопилом.
Как она, собственно говоря, и поступила, сменяв свою жизнь на пульт управления шизо-имплантатом. Она решила, что его преступления против нее останутся безнаказанными, и это будет лучше, чем смотреть в лицо последствиям этих преступлений без помощи черной коробочки. Вопрос, насколько ограничена, повреждена или потеряна она была давным-давно потерял свою актуальность. Единственное, что оставалось разрешить, было проще и потому сложнее.
Этот ребенок угрожал ее возможности выжить на борту «Каприза капитана», снижал ее ценность для Ника. Неужели ее спасение стоит так дорого?
Неужели оно стоит нового убийства?
Сколько одиночества она еще сможет вынести?
Пойманная и посаженная в клетку своего прошлого, утратив спокойствие, она ходила взад и вперед, словно не знала, какой путь избрать, сжимая руки в кулаки и напрягая плечи, словно готовясь кого-то задушить. Несмотря на отчаянные попытки, она не могла восстановить свою самоубийственную убежденность, которой достигла, когда решила, что сделает аборт и уничтожит своего сына.
Она продолжала метаться по каюте, когда дверь пискнула. Как она и предполагала, Ник пришел к ней. У нее едва хватило времени нырнуть на койку и включить шизо-имплантат, прежде чем после запрограммированной задержки дверь открылась. В результате Морн тяжело дышала и разрумянилась.
Она мгновенно заметила, что он переоделся после мостика. Его шрамы продолжали гореть под глазами, но улыбка исчезла; его живость улетучилась. Шрамы придавали ему вид изможденный и неуверенный. Он испытывал какое-то сомнение.
Сомнение не в безопасности «Каприза капитана» или в том, что они выживут; это только подогрело бы его жажду борьбы, заставило бы его сражаться яростней. Это, должно быть, было сомнение в себе самом.
Когда дверь за ним закрылась, он остановился. Отстраненным голосом он спросил:
– Почему ты сделала это?
Отвращение росло в ней; она едва могла думать. Изменение, произошедшее в нем, было непонятно ей.
– Сделала что?
– Почему ты заставляешь меня ждать пять секунд, прежде чем дверь откроется?
Она давно подготовилась к этому вопросу. Хрипло от переполнявшего ее желания она ответила:
– Я не хочу, чтобы ты застал меня делающей что-нибудь, – она посмотрела в сторону санблока, – невыгодное для меня.
Вероятно, ее ответ был достаточно хорош; этот вопрос не слишком интересовал его. Он приблизился. Его пальцы непрерывно шевелились, бессознательно сгибаясь в когти и снова выпрямляясь.
Если бы шизо-имплантат не господствовал над ней так безраздельно, она бы испугалась.
Внезапно Ник рванулся вперед, схватил ее за руки и швырнул на койку. Его глаза горели.
– Ты знаешь, как я заработал эти шрамы? Ты слышала эту историю?
Она покачала головой. Понимание того, что она включила управление слишком рано, что сделала себя беззащитной в неподходящий момент, заставило ее застонать.
– Это сделала женщина. Она была пиратом – а я всего лишь мальчишкой. Обычно она смеялась надо мной и уходила прочь. Но у меня была информация, в которой она нуждалась, поэтому она перестала смеяться. Вместо этого она совратила меня, и я помог ей захватить корабль. И я поверил ей. Я ничего не знал о презрении – и о женщинах. Мне казалось, что она относится ко мне серьезно.
Но после того, как она захватила корабль, она больше не нуждалась во мне. И именно тогда она начала насмехаться надо мной. Она вырезала всю команду, всех, кого обнаружила на борту, а меня оставила в живых. Сначала она изуродовала мое лицо. Затем она бросила меня, оставив умирать на корабле в одиночестве, и тогда я понял насколько она презирала меня. Может быть, она надеялась, что я покончу жизнь самоубийством или сойду с ума, прежде чем умру от голода.
– Ты смеешься надо мной?
Морн посмотрела на него. Она должна была по меньшей мере хотя бы выглядеть испуганной или переживающей, но от всепоглощающей страсти она резко поглупела.
– Что заставило тебя остаться с этим блядским капитаном Фермопилом? – Его руки больно сжали ее кисти, а глаза яростно горели. – Почему ты пришла ко мне? Что это за заговор? Как ты собираешься предать меня?
Наконец-то она поняла. Он боялся, что становится зависимым от нее. Женщины были вещью, которую он использовал и затем избавлялся, когда они надоедали ему. Если у них были полезные способности, он делал их членами своей команды. Но он никогда не ставил на них; он не нуждался в них.
До сих пор.
Сейчас он начала понимать, как сильно он привязался к ней. И это его испугало.
– Ответь мне, – процедил он сквозь зубы, – или я сломаю твои блядские руки.
– Испытай меня, – прошептала она сквозь глубины своей фальшивой и безграничной страсти. – Проверь, смеюсь ли я. Ты знаешь, что я чувствую. Ты сможешь определить разницу.
Звук, похожий на приглушенный плач, вырвался из его груди. Выпустив одну из рук Морн, он отвел свою руку назад и ударил ее так сильно, что она рухнула на матрас и стены вокруг нее утонули во мраке.
Затем он скинул ботинки, сорвал с себя скафандр и приземлился на нее словно молот.
Искусственно возбужденная Морн приняла то, как он причинял ей боль, и ответила экстазом.
Получи и будь проклят, сукин сын!
Она ненавидела его настолько сильно, что могла смеяться над ним.
Когда он устал и заснул, Морн достала пульт управления и сменила функции, чтобы смягчить боль от ран, уменьшить свое отвращение; смягчить ужас от перевоплощения. После этого она сползла с койки, надела скафандр, спрятала черную коробочку в карман и отправилась в лазарет.
По дороге она никого не встретила. Это, вероятно, было неплохо; но ее не волновало, кто увидит ее в таком виде.
Достигнув своей цели, она закрылась внутри. Затем она проинструктировала медицинские системы подлечить ее синяки и распухшее лицо, кровоточащие губы, исцарапанные руки и ребра, натертую промежность. Она не отключала шизо-имплантат, пока системы не сделали все, чтобы уменьшить ее боль.
Но она не сделала аборт. И уже больше не пыталась скрыть своей беременности. Единственная информация, которую она исключила из бортового журнала, это возраст плода – и наличие электродов в ее мозгу.
Сделав это, она вернулась в каюту. Дрожа от перехода и отвращения, она сняла скафандр и мылась в санузле до тех пор, пока ее кожа не покраснела, а затем снова легла на койку.
Она еще не решила сохранить маленького Дэвиса. Она просто хотела сохранить доказательство, что Ник Саккорсо мог избить беременную женщину.
На тот случай, если ей понадобятся доказательства.