– Ничего. Если они переговариваются, то луч направлен не на нас.
Микка повернулась снова к Нику и Морн.
– Ник, нужно начинать торможение. Возможная связана с патрулями. Боевые корабли постоянно пришвартовываются и уходят. Те, которые мы видели, могут быть на обычном дежурстве. Но мы не можем рисковать, приближаясь к ним на такой скорости. Они не поверят ни единому нашему слову, пока мы не притормозим.
Ник проигнорировал ее; он игнорировал весь мостик. Его взгляд не отпускал Морн и был непоколебимым, словно смерть; его шрамы так потемнели, словно в любую секунду могли лопнуть и из них брызнула бы кровь.
– Я сказал, сними скафандр.
Здесь. Перед всем мостиком. Он хотел доказать это всем.
Всего несколько минут назад она отказалась бы почти спокойно. Подталкиваемая страхом перед Амнионом, она рискнула бы, отказывая ему. Тогда ей было нечего терять. Пока она была жива, она ненавидела его. Каждое его прикосновение вызывало отвращение. Он был пират и предатель; он был мужчиной. И он хотел унизить ее, трахая на глазах у своей вахты. Это было большее, чем она могла вынести.
А шизо-имплантат позволил бы ей ускользнуть от него…
Но он дал ей повод надеяться, что она может не погибнуть; что она сможет спасти себя и Дэвиса; что Морн Хайланд, которую когда-то волновали такие вопросы как предательство и дети, может быть не обречена. Задолго до того, как она решила сохранить своего ребенка, она назвала его именем отца, потому что хотела восстановить то, что представлял из себя отец – убежденность и обязательность. На интуитивном уровне она хотела снова поверить в эти качества и восстановить их у себя. Только сейчас она поняла, почему ее решения о судьбе ребенка и ее собственной зависели друг от друга.
В некотором смысле Ник возвратил ее к жизни.
Сейчас все было по-другому.
Когда она не подчинилась, он встал со своего кресла и направился к ней, переполненный яростью и сомнением.
Она смотрела на него, не мигая.
Но он не прикоснулся к ней, не ударил ее, не сорвал одежду с ее тела. Горя, словно лазер, он остановился в дюймах от нее; его лицо дико исказилось.
И он выдохнул между зубов, так тихо, что никто больше не слышал его:
– Морн, пожалуйста, – умоляя ее помочь ему сохранить иллюзию, что его власть над ней абсолютна.
Теперь она знала, что она в безопасности. Он проглотил ложь; он стал рабом маски. Пока его сомнения будут спать, он не бросит ее.
И ради своей безопасности и безопасности Дэвиса – ради Морн Хайланд, которая была сломана и почти физически уничтожена Ангусом Фермопилом – она сунула руку в карман и вызвала искусственную страсть на пульте управления шизо-имплантатом. Затем она расстегнула скафандр, и он упал к ее ногам.
Деликатный розовый оттенок окрасил ее кожу, но это был не стыд.
Пока все на мостике смотрели, она отдавала себя Нику, словно женщина, готовая продать душу за его ласки.
Он взял ее на палубе; резко, быстро и отчаянно. В этой позе она не могла видеть других лиц, только его и Микки Васацк.
На глазах Микки были слезы. Она подсознательно жалела; может быть, себя, может быть, Морн, или Ника; а вероятнее всего, их всех.
Глава 11
«Капризу капитана» пришлось тормозить резко. Тем не менее, Морн не пришлось испытать больше m чем в тот момент, когда они покидали Станцию. Ник чувствовал, что им понадобится максимальное количество времени. Он считал, что как только Станция Возможного увидит торможение «Каприза капитана», Станция, вероятно, будут слушать, что сообщит корабль, прежде чем решить уничтожить судно или нет.
Поэтому он сжигал топливо в тормозном двигателе в течение двух часов; затем позволил кораблю отдохнуть и снова начал торможение, чтобы его люди хотя бы попытались оправиться от усталости. По той же самой причине корабль перешел на четырехчасовые вахты.
Таким образом, попеременно тормозя и отдыхая, он вел Морн Хайланд на ее первую встречу с Амнионом.
Из-за ее прыжковой болезни она большую часть времени ничем не могла помочь. Пока корабль замедлял движение, она оставалась в своей каюте, успокоенная шизо-имплантатом.
Эти часы было трудно выдержать.
Если бы она могла работать, она была бы менее уязвимой для растущих нехороших предчувствий. По мере того, как они приближались к Станции Возможного, ее страх увеличивался – страх настолько внутренний, почти на клеточном уровне; казалось, сами гены кричат от страха. Несмотря на уверения Ника, Амнион внушал ей ужас. Он представлял собой угрозу ее принадлежности к человеческим существам. Он обладал властью изменить самые основополагающие вещи, которые она знала о себе.
Мысль о том, чтобы превратиться в одного из них – или позволить им забрать Дэвиса и «быстро вырастить» его в одной из своих лабораторий – наполняла ее сердце ужасом.
Естественно, она могла бы уменьшить свой страх, погружая себя в сон на все время торможения. Довольный ее послушанием на мостике, Ник сообщил ей подробную информацию о своих планах относительно m. Она могла включить таймер на своей черной коробочке и проспать восемнадцать или двадцать четыре часа без страха, что она кому-нибудь понадобится.
По какой-то причине она отказывалась спасаться таким способом.
Она говорила себе: это потому, что она хочет знать, что происходит. Она хотела знать, как Ник собирается защищать свой корабль. И она хотела слышать, что он и Амнион скажут друг другу, какого рода сделку он совершит с ними. Все детали, от которых может зависеть ее спасение, должны быть проработаны во время промежутков между очередными торможениями. Если она не будет присутствовать при разговоре Ника, она ничего не услышит.
Так что каждый раз, когда работали двигатели, она ставила таймер меньше чем на два часа; и каждый раз, просыпаясь, тут же отправлялась на мостик. Для того, чтобы иметь повод оказаться здесь, она приносила для вахты кофе или еду; затем крутилась поблизости, стараясь не попадаться на глаза и надеясь, что Ник или Микка не отошлют ее, когда она сменяла Сиба Макерна или Альбу Пармут на час или два.
И постепенно Морн начала понимать, что ее беспокойство порождено другим источником.
Она перестала доверять эффективности действия шизо-имплантата.
В момент ее наивысшего торжества над Ником Саккорсо часть ее отвращения к нему перешла на то, чем она занималась. Она стыдилась того, как она выиграла. Он не собирался продавать ее Амниону; таким образом, он заслужил лучшее обращение.
Управление шизо-имплантатом позволяло ей управлять собой. Это делало ее ценной для Ника. Это позволяло ей выжить. Но он не мог ей помочь исправить ничтожное мнение о самой себе. Именно потому, что источники были искусственными они разъедали ее собственное «я».
Если она хотела поверить в себя, она нуждалась в том, что представлял в ее жизни отец. Она нуждалась в честности и чистоте; смелости; в готовности умереть за свои убеждения.
Она нуждалась в сыне.
Это означало, что она нуждалась в Амнионе.
Эта мысль испугала ее настолько, что она начала думать все больше и больше о том, чтобы отключить свою черную коробочку во время торможения. Сама мысль о том, чтобы провести два часа в сознании, закрытой один на один с прыжковой болезнью, постепенно начала казаться все меньшим злом. Если бы она сделала это, она могла бы что-то узнать об интенсивности и обширности ее болезни. Она могла найти пределы разрушительной ясности, с которой говорит с ней вселенная. Она, может быть, даже могла установить, настолько она хитра, когда ее поражает болезнь…
Погружение в сон было словно добровольной сдачей перед генетическим ужасом. Каждый раз когда она возвращалась в свою каюту ей приходилось все большим усилием воли подавлять импульс оставить контроль шизо-имплантатом.
Тем не менее она принуждала себя. Если она хочет иметь сына – если хочет убежденности и чистоты – она должна встретиться с ужасом лицом к лицу.
Морн отключала себя, когда «Каприз капитана» тормозил. Она торопилась на мостик, пока «Каприз капитана» отдыхал.
И когда ничто не останавливало его, ужас рос, передаваясь от клетки к клетке словно злокачественное новообразование.
Когда Ник на две трети сократил скорость корабля, он начал переговоры со Станцией Возможного.
К этому времени два из кораблей Амниона начали крутиться поблизости. Курс одного из них по траектории пересекал траекторию «Каприза капитана» как раз на расстоянии эффективной атаки; второй занял оборонительную позицию, прикрывая собой Станцию Возможного. Но до сих пор не поступило требование идентифицировать себя и дать объяснение своему появлению. Линд начал получать ходовую информацию – контрольные пространственные координаты, свободные причалы – любая Станция могла передавать подобную для кораблей, появляющихся из таха. Но больше на скане никого не было видно.
– Они ждут, когда мы отзовемся, – сказал Ник, плотнее усаживаясь в своем командирском кресле. – Мы здесь пришельцы – и, я думаю, они считают, что мы здесь впервые.
Он выглядел сильным и уверенным в себе, готовым помериться силами и разумом с чем угодно. Человек, не знающий его, мог бы сказать, что он отдохнул и прекрасно выглядит, готовый ко всему. Но Морн лучше изучила его. Она видела, что усталость и последствия сомнений разъедают его, словно инфекция. Усталость сделала его улыбку натянутой, похожей на гримасу; его руки двигались слишком быстро; глаза вспыхивали при малейшем недочете. Он не возражал против присутствия Морн, но в самые неожиданные моменты бросал на нее косые взгляды, словно опасаясь, что она что-нибудь сделает.
Микка Васацк тоже находилась на мостике, как всегда сердитая – и компетентная до мозга костей. Вектор Шахид занимал место инженера. Он время от времени мягко улыбался Морн, но ничего не говорил. Все остальные были из вахты Ника; Кармель, Линд, первый рулевой, Сиб Макерн, Мальда Вероне. Вахта Микки, вероятно, отдыхала. Вахта Лиете занимала боевые посты корабля.