– Как я уже сказал, это сложная проблема.
– На первый взгляд.
Улыбаясь, он смотрел, как Морн задыхается.
– Но когда подумаешь об этом снова, то все становится очень простым. Потому что, как ты видишь, мне нет нужды беречь Дэвиса. Я пытался избавиться от него раньше, чем он родился.
И вот что я собираюсь сделать.
Я уже, собственно, обсудил все детали со «Спокойствием гегемонии». Через двенадцать часов, когда мы окажемся рядом, я отошлю им Дэвиса в спасательной шлюпке. Затем они позволят нам мирно пришвартоваться. Фактически, они признали, что оба боевых корабля отправятся на Станцию Возможного, для того чтобы продемонстрировать их добрую волю. Мы устраним наши неполадки, когда Амнион не будет дышать нам в затылок.
Это лучшее решение проблемы для всех.
Бессознательно Морн выблевала кашу и кофе сквозь пальцы.
– Какая жалость, – пробормотал Ник довольно. – Всего минуту назад ты была чистой. Ты выглядела почти привлекательной для мужчины – если бы он был достаточно отчаявшимся. Но сейчас, – он хмыкнул, – боюсь, что ты выглядишь непривлекательно.
– Что ты там делаешь? – Твердый тон динамика не мог скрыть отчаяние Дэвиса. – Что ты делаешь с ней?
Внезапно Ник вскочил с койки. Он встал и переступив через Морн приблизился к интеркому. Его шрамы горели, словно черные рваные раны. Он рявкнул:
– Это называется «реванш», говнюк.
Дэвис начал выть.
Затем его голос исчез – Ник отключил интерком.
– Микка, – сказал Ник.
Как обычно мрачная его второй пилот откликнулась:
– Слушаю.
– Я боюсь, все пошло не совсем так, как задумано. Я сообщил ей о Дэвисе. Она не слишком хорошо восприняла новость. Ты лучше закрой канал в ее каюту. Нет, совсем отключи интерком. Если они будут говорить и дальше, то обоим будет только хуже.
Вой Дэвиса продолжал раздаваться в ушах Морн, словно она все еще слышала его.
– Что-нибудь еще? – спросила Микка.
Ник улыбнулся.
– Убедись, что она не сможет выбраться отсюда. Я займусь ею, как только у меня будет время.
Он отключил интерком.
Едва не задыхаясь в своей собственной рвоте Морн смотрела, как он открывает дверь и закрывает ее за собой, не выключая излучения ее черной коробочки.
Она не могла вытащить пальцы изо рта, пока он не унес пульт управления шизо-имплантатом из пределов ее досягаемости.
Глава 20
Рыгая, чтобы очистить горло, Морн заставила себя подняться на четвереньки. Одна из ее рук угодила в блевотину с кашей, но она проигнорировала липкую массу. Она нуждалась в воздухе, нуждалась в том, чтобы дышать, но каждый вдох, казалось, вносил новую порцию желудочного сока и блевотины ей в легкие. Переход потряс ее. Аноксия затуманила ее зрение до светящихся пятен в глазах. Каюта вращалась вокруг нее, словно «Каприз капитана» потерял внутреннее m.
Дышать.
Желудочный сок попал ей в другое горло, обжег голосовые связки.
Дышать.
Широко раскрыв рот, она начала хватать воздух мелкими глотками.
Дэвис…
Мало того, что он был заперт, беспомощен; его еще продавали Амниону. Мало того, что ему в одиночестве приходилось преодолевать кризис личности настолько обширный, что он мог разрушить любого. Нет. Это не удовлетворяло Ника. Для удовлетворения своей застарелой личной ярости он поразил Дэвиса до самого основания.
Это называется «реванш».
Все с чем должен работать ее сын, для того чтобы использовать против угрозы безумия, все, что она могла помнить; унаследовала его душа. Ник сделал эти воспоминания, эту душу, равными предательству. Он дал Дэвису повод верить, что его злейшие враги, люди, которые принесли ему больше всего вреда, были его отец и мать; что сам его разум был преступлением против него.
Как он может надеяться пережить такого рода стресс? Как она может надеяться на него? В то время, когда Амнион схватит его, они будут единственным разумом, который он знает.
Морн выпрямилась и села вертикально.
Новый вдох.
Еще один.
Грязной рукой она размазала рвоту по лицу, пытаясь стереть ее. Она сама была безумна, в тисках твердой и ирреальной уверенности, которая все понимала и ничего не объясняла. Она не знала, что она сделает, пока не сделает этого.
Набрав в легкие как можно больше воздуха, она заставила себя подняться на ноги.
Ник приказал Микке отключить интерком Дэвиса; но он ничего не сказал про ее интерком. И он еще не добрался до мостика. Наверняка Морн стояла на коленях в рвоте не так долго, чтобы он успел добраться до мостика.
Покачиваясь, с кружащейся головой, почти слепая, она привалилась к стене и нащупала кнопку, после чего надавила на нее так, словно могла заставить интерком работать одной лишь силой.
Индикаторы зажглись; канал открыт.
Из динамика раздался шорох, глубина слишком сильна для небольшого пространства мостика. Каким-то образом она получила – или ей дали – главный корабль для всего корабля.
Кто-то хотел, чтобы ее услышали.
– Слушайте меня, – прохрипела она, давясь желудочным соком и слюной. – Он собирается отдать им моего сына.
Что им за дело? Большинство из них – может быть, все они – и так знали, что делает Ник. А она была полицейским; она была врагом. На что она еще может надеяться?
Кто мог предоставить ей шанс?
Она воспользовалась им, не пытаясь ничего понять. Твердо и ясно, она вложила все, что у нее оставалось в ее голос.
– Я знаю, почему вы здесь – большая часть. Я знаю, почему вы занимаетесь всем этим. Для кого-то из вас это просто свобода, вольность. Когда ты нелегал, у тебя появляется больше выбора и меньше ограничений. Вы потеряли слишком много, вам многого не хватает. А сейчас вы можете получить то, что хотите.
Она не знала, что сказать. Она была слишком слаба – и ей не хватало красноречия. Чтобы успокоить себя, она представляла, как ее голос достигает всех помещений и кают на корабле, звучит эхом в коридорах. Она представляла, что проповедует.
– Именно этого вы хотите? Вы хотите превратить людей в амнионцев? Вы думали о том, что это значит? Это значит, что вы можете быть следующими. На этот раз все спокойно, он отдает им моего сына. В следующий раз он может отдать кого-то из вас. Не так ли, Альба? Пастиль? Вы думаете, Ник посчитает вас настолько ценными, что задумается? Вы так уверены? Что, если на Малом Танатосе он найдет кого-нибудь, кто сможет делать вашу работу лучше – или будет трахаться лучше – или будет более предан ему?
– Именно этого вы хотите?
Спазмы кашля поднимались из ее ноющего горла и гортани. Но она не могла позволить себе замолчать. У нее не было времени; Ник отключит ее, как только окажется на мостике. Мысленно она видела, как он бежит, чтобы достигнуть своего места.
Рыдая от усилий, она продолжала:
– Но у некоторых из вас есть другие причины. Вы здесь, потому что полиция коррумпирована – все чертовы ОДК коррумпированы – и это единственный путь противостоять им. Вектор? Сиб? Микка? Вы слышите меня? Полицейские – коррумпированы. Я не знала этого, но знаю сейчас. Я люблю их не больше вашего. Я стала полицейским, потому что пираты убили мою мать, и я хотела сражаться. Я хотела сражаться со всем, что угрожало человеческой жизни, свободе и безопасности. После того, что я узнала, меня тошнит.
Но это не повод отдавать моего сына Амниону! Это не причинит вреда полиции, потому что это их не волнует. Это лишь предаст человечество, все человечество, вас, и меня, и каждого мужчину женщину и ребенка, которые останутся в живых.
У всех у вас есть семьи. Вы все откуда-то пришли – у вас должны быть матери и отцы, братья и сестры, родственники и друзья. Как насчет них? Ради чего вы продаете их? Как вы сможете после этого смотреть в зеркало?
Не позволяйте ему сделать это. – До тех пор, пока она не произнесла эти слова, она не подозревала, что призывает к бунту. – Найдите другой ответ. Должен же быть какой-то другой ответ.
Она не имела ни малейшего понятия, что это может быть. В самом важном смысле Ник был не просто капитаном корабля; он был самим кораблем. Его коды управляли любой функцией корабля; он принимал все решения; его опыт и знания сохраняли людям жизнь. Все, кто слышал его, зависел от него.
Всякий, кто готов был бросить ему вызов, мог кончить так, как это вскоре произойдет с Дэвисом.
Внезапно интерком передал голос ее противника.
– Я говорил, что она не слишком хорошо восприняла новость, – заявил Ник. Его голос звучал совершенно уверенным; невозмутимым от ее угроз. – Вы слышали достаточно, чтобы понять, что я имею в виду. Теперь ты можешь отрезать ее, Микка.
Все это время он был на мостике; он позволил ей выговориться; позволил кораблю услышать ее, чтобы оправдаться. Он был в безопасности.
Она забыла о речи и начала выть.
Хриплый от желудочного сока и усталости ее идущий из глубин души вой разлетался по «Капризу капитана» пока индикаторы на ее интеркоме не погасли.
Но так как она не получила облегчения, она продолжала выть. Но сейчас стены ее каюты были единственными кто слышал ее.
Она не могла остановиться, пока не заболело горло.
Затем она рухнула в кресло и закрыла лицо руками.
Терпение.
Та часть ее, которая все понимала и ничего не открывала, не объясняла, почему. Она просто сказала ей: терпение.
Ждать.
Дэвис не будет отправлен к Амниону еще в течение двенадцати часов. Многое может произойти за двенадцать часов. Целая жизнь может быть выиграна или потеряна. Надежда и крах могут быть такими же летучими и неуловимыми, как приступ прыжковой болезни.
Сначала самое простое.
А самое простое это – ждать.
Но не так. С этого места она не могла видеть интерком.
Не зная почему, Морн поставила кресло так, чтобы ясно видеть индикаторы статуса интеркома. Затем, поскольку она воняет желудочным соком и непереваренной овсяной кашей, она вероятно, может отправиться в санблок и умыться, а потом сесть и ждать.