— Кто мы такие на самом деле?
— Не умничай.
— Я родился умником. Ты чудовище.
Я достаю наац и держу его так, чтобы он не видел, и приближаюсь, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы хорошенько его рассмотреть. Это мистер Мунинн. Только не он. Это один из его братьев. Они не просто близнецы, они одинаковы в каждой детали, включая одежду, за исключением того, что там, где Мунинн весь в чёрном, этот весь в красном. Ангел у меня в голове издаёт звук, который я прежде от него никогда не слышал. Я убираю наац обратно в пальто.
— Как тебя зовут?
Толстяк постукивает пятками по стене здания.
— Малыш, ты не смог бы произнести моё имя, даже имея три языка и миллион лет практики.
— Мунинн сказал мне своё.
— Неужто?
— А разве нет?
Красный человек поднимает руки, широко растопырив пальцы.
— Пять братьев. Каждому из наших имён и сознаний соответствует определённый цвет. Жёлтый. Голубой. Зелёный. Я красный, как ты мог заметить. Мунинн чёрный, сумма всех нас.
Он отстукивает каждый цвет пальцем.
— Итак, если бы ты был интеллектуалом или прочитал хотя бы одну книгу за свою жизнь, то мог бы знать, что мифическое скандинавское божество Один путешествовало с двумя чёрными воронами. Одного звали Хугинн. Угадай, как звали другого?
— Мунинн назвал себя в честь птицы?
— Он так шутит. Не надо его презирать. Он самый младший.
Ангел у меня в голове прекращает издавать странный шум и, наконец, выдаёт одно-единственное слово: «Элохим»[710].
Красный человек смотрит на меня. У меня такое чувство, что он читает меня намного лучше, чем я могу читать его, потому что я не могу читать его совсем.
— Ты?..
— Ага.
— Вы все пятеро?
— Ага.
— Мистер Мунинн тоже?
— Думаю, мы признали это, когда установили, что он один из нас, пятерых братьев.
У меня снова что-то странное творится с головой. Скручивает желудок. Меня захлёстывают восхищение и гнев, которые я носил в себе гораздо дольше, чем те одиннадцать лет, что я провёл в Даунтауне.
— Мунинн лгал мне. Я считал его одним из немногих, кому я могу доверять.
— Успокойся. Он не лгал тебе. Он просто не подошёл и не сказал: «Привет, малыш. Я Бог. Как дела?». Ты бы ему поверил? Я бы нет, а я бы знал, что он говорит правду.
— По крайней мере, я могу звать его Мунинном. Как мне звать тебя? Санта — Элвис?
— Как насчёт Нешамы[711]? Мне кажется, это ты можешь произнести, не сломав себе челюсть.
— Что ты делаешь здесь внизу?
Он протягивает руки.
— Обозреваю дело своих рук.
Я прислоняюсь к стене с ним и оглядываю город. В нескольких кварталах к северу что-то взрывается. В здании дальше по кварталу начинается пожар. Полагаю, сбылась мечта Кисси со спичками.
— Если бы это был мой конструктор, я бы его вернул и потребовал обратно деньги, — говорю я.
Нешама качает головой и пожимает плечами.
— Знаешь, всё должно было быть не так. Когда-то Элефсис был прекрасным местом. Как и вся Вселенная. Мы… ну, тогда это был ещё я… строили совершенство, но всё пошло не так.
— Ты тогда изобрёл преуменьшение или придумал его позже?
— По крайней мере, мы, я, мечтали о большем. Ты о чём мечтаешь?
— Ты точно знаешь, о чём я мечтаю. Именно поэтому я здесь.
— Борющийся с ветряными мельницами остолоп на белом коне. Очень оригинально. Знаешь, что сделали мы с братьями? Мы изобрели свет. И атомы. И воздух.
— Если вы ставите себе в заслугу свет, то заслуживаете похвалы и за рак кожи, так что ещё одна первоклассная работа и в этом случае.
Он в преувеличенном жесте опускает голову в руки.
— Рак. Чёрт, вы, люди, такое недоразумение.
— Вы нас создали, так что, а вы тогда кто?
Он наблюдает за дымом, поднимающимся от ближайшего костра вверх навстречу пылающему облаку неба.
— Мы были так уверены, что сотворили вас правильно в первый раз. Затем произошло полное фиаско с Эдемом, и с этого момента всё покатилось под откос. Но не волнуйся, новые намного лучше.
— Вы закончили с нами и переходите к Человечеству 2.0?
— О, мы уже далеко за пределами 2.0. Новые почти идеальны. Практически ангелы. Ты бы их возненавидел.
— Скрещу пальцы, чтобы никогда не встретить ни одного из них.
Он наклоняется ко мне и говорит притворным заговорщицким шёпотом.
— Не встретишь. Я поместил их далеко-далеко от вас, людей. Почему, ты думаешь, космос такой большой?
Он садится прямо и смеётся, довольный своим спектаклем. Я всегда задавался вопросом, не пересекусь ли с ним когда-нибудь. Не уверен, чего я ожидал. Мускулистого ветхозаветного Конана Иегову. Возможно, торчка новозаветного секс-гуру. Чего-нибудь. Но не Мунинна. И уж точно не плохую мудацкую ксерокопию Мунинна.
— Зачем ты оставил меня здесь внизу на все те годы?
— Ты имеешь в виду, почему я допускаю людские страдания?
— Нет. Я имею в виду именно то, зачем ты оставил меня здесь внизу?
— Тебе нигде нет места, так что, какая разница, где ты находишься?
— Ты действительно ненавидишь меня, так ведь? Я каждая грёбаная ошибка, которую ты когда-либо совершал, в одном флаконе.
— Да, что-то в этом роде.
— Аэлита убила Уриэля, моего отца.
— Да.
— Это ты ей сказал сделать?
— На самом деле, мы с Аэлитой сейчас не в тех отношениях, которые ты бы назвал разговором.
— Мой отец застрял в Тартаре?
— Нет.
— Где он?
— Ушёл.
— Куда?
— Просто ушёл.
— Другие мёртвые нефилимы, они тоже ушли?
Он поднимает руку и опускает обратно на колени.
— Что там в Тартаре? — спрашиваю я.
Он какое-то время молчит.
— Я был бы признателен, если бы ты потушил сигарету. У неё от меня аллергия.
— У тебя аллергия?
— Только здесь.
Я щелчком отправляю сигарету через край в костёр психов внизу.
— Чего я не понимаю, так этого исчезновения. Ты ненавидишь меня. Это факт. Но если ты поставил крест на всех нас, смертных обормотах, и переходишь к версии 2.0, почему ты просто не убил нас? Или ты даже не потрудился избавить нас от страданий? Так вот кто ты есть? Один из тех, которые забывают ребёнка в машине в жаркий день, пока того не хватит удар?
Он какое-то время не двигается и молчит. Просто глядит вниз на улицу. Мимо проходит парочка налётчиков, гоняя туда-сюда бутылку. Нешама перегибается через край и плюёт, попадая одному из налётчиков в макушку. Смеётся.
— Вы разбили мне сердце. Не ты конкретно. Всё человечество. А потом был инцидент на Небесах с Люцифером и его друзьями, малолетними преступниками. Мне пришлось бросить в пустоту треть своих детей. Мне кажется, что те, которые остались, цитирую, «преданные», были такими же плохими, если не хуже. Такие же надутые от своей важности и самодовольства. Самое смешное, что я никогда по-настоящему не верил, что Люцифер хотел моего трона, но считаю, что некоторые из оставшихся ангелов, хотели. Они видели мои неудачи и чувствовали себя вправе претендовать на него после того, как сражались и победили.
Он качает головой. Глядит вниз, постукивая пятками по зданию.
— Как и любой порядочный бог, я сам явил себя на свет. Я создал время, пространство и материю, и намеревался построить Вселенную. Когда я закончил, ничего не работало так, как я задумывал. Ангелы восстали. Кисси сеяли хаос. А вы все на земле, ну, вы просто были собой. И вот однажды я понял, что не был больше собой. Я превратился из одного большого себя в пять маленьких. Я никогда не утруждал себя попытками собрать себя обратно. Какой в этом смысл? Некоторым из меня не хотелось этого делать, и я не хотел бороться с самим собой.
— Знаешь, я уверен, что, если ты вежливо попросишь, они могут найти для тебя койку в той симпатичной больничке на холме.
— Следи за языком. Я мог бы превратить остального тебя в насекомое, чтобы соответствовать этой руке.
Как раз то, что мне нужно. Чтобы всё ещё больше стало кафкианским[712]. Подправим курс.
— Интересно, кому понадобилось построить в аду психушку, и для кого?
— О, первая интересная вещь, о чём ты спросил. Изначально она была для Падших. Некоторые из них сошли с ума, когда поняли, что натворили, и сдались. Время от времени у проклятых человеческих душ развивается подобное состояние, так что, когда я вернул себе эту часть ада, чтобы создать Элефсис для атеистов, то не тронул психушку. Бессмысленно наказывать сумасшедших — они не понимают, что происходит и почему. Лечение помогало им прийти в себя, чтобы они могли должным образом продолжить свои страдания.
Я потираю свою новую руку там, где она переходит в плечо. Контраст между мягкой плотью и твёрдым хитином разительный.
— Ты хладнокровный ублюдок, — говорю я.
— Слышать такое от того, кто менее часа назад безмятежно покромсал до смерти другое разумное существо, это что-то.
— Отец Травен рассказал о тебе кое-что интересное. Он употребил слово, которого я никогда раньше не слышал, так что пришлось посмотреть в интернете. Была такая греческая группа, которых звали гностиками…
Он закатывает глаза.
— Только не грёбаные гностики, пожалуйста.
— Они не называли тебя богом. Они называли тебя демиургом. Они не верили, что ты всемогущий уберменш. Ты больше похож на одного их тех папаш, которые пытаются соорудить барбекю на заднем дворе, только ты не можешь следовать инструкциям, поэтому неправильно кладёшь кирпич, цемент сохнет слишком быстро, и всё выходит так же криво, как покер в Хуаресе[713]. Затем, ближе к закату, заявляешь, что закончил, хотя всё выглядит как герпес. Ты бросаешь в огонь несколько стейков и притворяешься, что это как раз то, к чему ты стремился всё это время. Вот что ты сделал со Вселенной.