Он напрягается. Даже с мечом у горла он хочет броситься на меня. Он настоящий пацан. Истинно верующий. Такие, как он, строили Освенцим и устраивали линчевания на родине. Кто знает, в какие игры он со своими друзьями играют с душами здесь внизу?
Я убираю меч от его горла и бью плоской стороной по его изуродованному лицу. Он стонет и сгибается пополам. Везучий ублюдок. Мне бы тоже хотелось лежать и стонать. Мои помятые рёбра болят. Я швыряю оба его меча в ближайший провал.
— Ты так и не ответил на мой вопрос. Кто вас послал?
Он переводит дыхание и говорит: «Мы пришли сами, чтобы убить ложного Лорда Геенны».
Я хватаю его за голову и вдавливаю в щебёнку. Я всегда хорошо видел, когда люди лгут, но Люцифер может видеть то, чего я не вижу, и доспех даёт мне частичку его силы. На данный момент это преимущественно фокусы уровня интермедий, но я могу сказать, если кто-то носит чары для маскировки, или если кто-то заколдован. Я всё время смотрю вглубь глаз ассасина. Внутри что-то дрожит, как микроскопический стробоскоп. Вот оно. Он заколдован. Кто-то отправил его и его друзей на охоту за мной и стёр им память, чтобы эти хмыри считали, что это была их идея. Я отпускаю его и сажусь на щебёнку над ним.
— Как тебя зовут?
Он внимательно смотрит на меня. Он действительно ненавидит, когда его допрашивает смертный.
— Укобак.
Я мог бы забрать Укобака во дворец, передать его ведьмам, и пусть они разберут его разум на части. Может они и смогут найти внутри что-то полезное, но я не уверен насчёт этого парня. Тот, кто отобрал этих троих, выбрал их потому, что у них не наблюдалось избытка клеток головного мозга. У разумного адовца или человека даже после стирания памяти обычно остаются какие-то остаточные проявления. Иногда их можно обнаружить, если копнуть достаточно глубоко и не беспокоиться о том, что можно убить или превратить в овощ. Но при той силе заклятия, что я увидел в глазах Укобака, внутри него не окажется ничего полезного. Я не могу бросить его в психушку или тюрьму. В конце концов, я Люцифер. Тому, кто послал его, нужно сообщение.
— Ладно, Укобак, вот как обстоят дела. Ты устроил мне засаду и облажался. Твои друзья мертвы, и мне кажется, что от тебя мало пользы в плане информации. Плюс, твой чёртов меч порвал мне куртку.
Он уставился на меня.
— Объясню по-простому. Я могу убить тебя сейчас или оставить в живых, но это будет больно. Тебе выбирать.
Укобак смещает свой вес. Он хочет сделать последний бросок камикадзе на меня. Я пробую пальцем прореху в рукаве куртке. Всё не так уж плохо. Скорее всего, смогу заштопать. Я не берегу одежду. Всё из-за поножовщины и стрельбы.
— Если бы мог, я бы убил тебя и каждого смертного во Вселенной, — хрипит он. — Когда ваши души попадут в Ад, я потрачу вечность, сплетая из ваших внутренностей гобелены великолепной агонии и развешу их по всем стенам и парапетам Пандемониума.
— Если бы желания были конями, мы бы все были по сапоги в дерьме. Выбирай, Чак. Тихая смерть или ужасная жизнь.
— Я выбираю жизнь. Любой шанс вернуться и прикончить тебя за убийство моих товарищей стоит любого жалкого наказания, на которое способен смертный
Я киваю.
— Так и думал. На твоём месте, я, возможно, пошёл бы другим путём.
Он наносит лоу-кик[769], стараясь попасть мне по лодыжке. Я достаю из кармана его «Глок» и стреляю ему в колено. Он завывает и катается по асфальту, держась за ногу. Теперь ему есть чем заняться, пока я приступаю к работе.
Я отрезаю шесть длинных полосок материи от комбинезона Кованых сапог. Четыре использую, чтобы связать запястья его и его мёртвых друзей. Затем ставлю на колёса «Харлей» и откатываю назад, чтобы привязать мертвецов к задним амортизаторам. Беру оставшиеся две полоски и привязываю и Укобака. Он пинается и размахивает кулаками, пока я волоку его к мотоциклу, но, когда он двигается, ему от этого больнее, чем мне. Я продеваю руку через переднюю часть шлема, чтобы держать его во время езды. Теперь нет смысла скрывать, кто я такой. Прежде чем сесть на мотоцикл, я оглядываюсь на Укобака.
— Знаешь, это не то, что я обычно делаю. Дома я плохой человек, но не настолько плохой. Перед уходом Самаэль сказал, что мне придётся быть безжалостным, чтобы выжить, и он был прав. Все должны понимать, что, если танцуешь с Дьяволом, лучше не наступать ему на ноги.
Укобак смотрит на меня снизу вверх. Не знаю, из-за боли это, страха или общей тупоголовости, но он понятия не имеет, о чём я. Я сажусь на мотоцикл и завожу двигатель.
— И поехали.
Мотоцикл ползёт вперёд, словно хочет опрокинуться в зыбучих песках. Даже адовский мотоцикл не предназначен для того, чтобы тащить за собой три взрослых тела. Я слегка прибавляю газу. Мотоцикл выпрямляется и движется вперёд. Сперва медленно, но набирает скорость по мере того, как я поворачиваю акселератор. Когда он обретает устойчивость, я резко прибавляю газу, и мы мчимся по бульвару Санта-Моника ко дворцу. Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть, что там у меня за спиной.
Чем ближе мы к Беверли-Хиллз, тем больше на улице адовцев. Они пялятся и показывают на меня, когда я проезжаю мимо. Меня подмывает остановиться и пошутить насчёт того, что я так всегда отбиваю мясо, но продолжаю катиться, не встречаясь ни с кем из них взглядом. Мне и не требуется. Видеть своего правителя, покрытого кровью и грязью, волокущего за собой несколько сот килограммов кровоточащей болонской колбасы, — это всё, что им нужно. Через час эта история разлетится по всему городу. К завтрашнему дню пойдут слухи, что их было не трое. Их окажется дюжина. Пятьдесят. Я убил их сучьей пощёчиной[770] и тащил одним мизинцем.
Охранники вокруг дворца видят, как я приближаюсь, и расступаются, как Красное море перед Чарлтоном Хёстоном[771]. Я останавливаю мотоцикл на дворцовой лужайке, опускаю пяткой подножку и слажу. Сотня адовских солдат наблюдают за мной в мёртвой тишине.
— Вот что случается с наёмными убийцами, — говорю я.
Солдаты вытягивают шеи или залезают на джипы и «Унимоги», чтобы получше разглядеть, что я приволок.
Подходит офицер. Я не знаю его имени и не спрашиваю. Он выглядит напуганным.
— Я убил двоих там, где они набросились на меня. Когда я снова двинулся в путь, один был жив. Подвесить всех троих в гиббете[772]. Если тот, что жив, не загнется через два дня, отпустите его. Живым и без кожи, он по-прежнему будет служить наглядным уроком другим.
— Да, милорд, — говорит офицер.
Я направляюсь во дворец, но через несколько шагов оборачиваюсь. Я не могу отсюда судить о состоянии тел. За мотоциклом тянется не так много крови. Скорее всего, это не очень хороший знак для Укобака. Охранники таращатся на меня.
— Один из вас, отведите мой мотоцикл в гараж, пусть его почистят и отполируют, — Не то, чтобы я собирался и дальше ездить на нём теперь, когда все знают, как он выглядит.
Я направляюсь внутрь, гадая, что подумала бы Кэнди о том, что я только что сделал. Я вполне уверен, что она бы поняла. Даже, возможно, одобрила бы. Впрочем, ей не придётся этого делать, потому что это входит в длинный список того, о чём я никогда ей не расскажу.
В этом забавном конвергентном Аду дворец Люцифера — это пентхаус отеля «Беверли Уилшир». Я не утверждаю, что моя берлога хороша, но говорю, что на фоне моих комнат Версаль выглядит сараем.
Дворцовая стража выстроилась кольцом в вестибюле. Я киваю им, оставляя на коврах землю, дорожную грязь и кровь. Направляюсь прямо к своему личному лифту. Шлёпаю ладонью по медной пластине на стене, и дверь лифта откатывается в сторону. Внутри я касаюсь другой пластины и шепчу адовский худу-код. Кабина начинает подниматься, шкив и провода гудят над головой, мягко раскачивая отсек. Приятное ощущение. Мотельный массажер «Волшебные пальчики» разминает узлы напряжения в моих плечах. Я шевелю руками и ногами. Вращаю головой. Мои ладони ободраны до крови после падения с мотоцикла, но ничего серьёзно не пострадало, кроме чёртовой куртки.
Кабина останавливается у пентхауза. Я снова касаюсь медной пластины и выхожу на прохладный полированный мраморный пол. Пентхауз представляет собой потрясающее зрелище. Словно «Архитектурный дайджест» забрался на верхнюю часть крыши отеля и высрал шато голливудского киномагната. Повсюду окна. Дорогая мебель ручной работы. Упомрачительно дорогие произведения искусства. И достаточно спален и ванных комнат, чтобы все девушки-ковбои Монтаны могли заехать сюда на бои подушками.
Я скидываю ботинки возле лифта. Похуй ковёр в вестибюле. Помойте его. Сожгите. Мне насрать. Но я не хочу, чтобы кровь была по всей квартире.
Моя квартира. До сих пор звучит забавно, но вынужден признать, что по прошествии трёх месяцев начинаю ощущать это место домом. Раньше я управлял видеомагазином в Лос-Анджелесе. Если бы я мог переместить сюда инвентарную ведомость и телевизор во всю стену, то мог бы полностью стать Говардом Хьюзом[773] и никогда не выходить отсюда. Если бы я достал для Кэнди дневной абонемент, то определённо мог бы привыкнуть к адовской светской жизни. Здесь наверху, в окружении тонированного стекла и обитой шёлком мебели, я — Синатра с рогами, а Пандемониум — мой кладбищенский Вегас.
Я направляюсь в спальню и проверяю разбросанные по квартире контрольные метки. Ни одна не нарушена, и ничто не выглядит не на своём месте. Я могу расслабиться. По правде говоря, меня меньше волнует ещё одна драка, чем шпионы. Мне нужно одно место в Аду, где мне нет необходимости 24/7 оглядываться через плечо.
В спальне я раздеваюсь, бросая одежду кучей у подножья кровати. Порванную куртку я комкаю и швыряю в шкаф. Я мог бы заштопать её, но я чёртов Люцифер. Велю портным сшить мне новую. Запираю дверь спальни и провожу рукой по верху притолоки. Вырезанные мной защитные руны по-прежнему на месте. Залезаю под горячий душ и надолго остаюсь там.