– Когда?
– Прошлой ночью. Ее убил Паркер. По крайней мере, мне так сказали.
– Так вот почему тебе понадобилась моя помощь. Я иду к Джейн, и Паркер тут же убивает ее, чтобы она не успела рассказать мне, как подобраться к Мейсону. Ти Джей и Касабян уже вне игры. Осталась только ты.
– Ты мне поможешь?
– А какая мне от этого польза?
– Я знаю, как найти Мейсона.
Я возвращаюсь к бару, где музыка звучит потише. Мне не хочется ничего упустить.
– Я тебе не верю.
– Никто не может найти его, потому что он не в нашей реальности. Он где-то в другом месте. Но я подумала, если ты сумел сбежать из Ада, то сможешь найти способ добраться и до него.
– Откуда мне знать, может, Мейсон стоит сейчас рядом с тобой и слушает, о чем мы говорим?
– Откуда мне знать, может, ты выстрелишь мне в спину, как Паркеру, после того, как я скажу тебе, где Мейсон?
Мейсон или Черри. Если она говорит правду, то выбора нет. Особенно после того, что случилось сегодня. Конечно, я был бы не против разбить носы каким-нибудь любопытным старостам Саб Роза, но глупо нарываться на лишние неприятности, когда за мной уже охотятся Паркер с Мейсоном.
– Ладно, – отвечаю я. – Сделка есть сделка. Когда и где мы встретимся?
Она замолкает на несколько секунд, затем говорит:
– Кто-то идет. Перезвоню попозже.
Я прячу телефон в карман и возвращаюсь к еде. Карлос уже успел заново наполнить мой стакан.
– Дай угадаю. Ты разговаривал с женщиной. Для этого даже необязательно слышать слова. Все дело в тоне, – говорит он. – Они звонят, когда им что-то от тебя надо, и бросают трубку в самый неожиданный момент.
– Это не только женское. Это человеческое. С ними невозможно жить. И нельзя всех убить.
Я продолжаю есть и думаю о Черри. По телефону ее голос звучал взволнованно, но я не могу быть в этом полностью уверен. Полагаю, мое новое паучье чутье не работает через телефон. Но если она хочет меня подставить, не было бы разумней предложить время и место встречи немедленно? Так можно ходить кругами до бесконечности, выискивая тайный смысл в каждом слове и паузе разговора. Если меня подставляют, я хочу прийти во всеоружии, чтобы не заглотить очередной паркеровский файербол. В подобной ситуации я обычно обращаюсь к Видоку за советом или защитным заклинанием. Но сегодня не самый подходящий для этого день.
Через минуту я замечаю, что музыка сменилась. Вместо полинезийских барабанов и птичьего щебета звучит нечто более мрачное. Медленные басовые ноты, хриплый саксофон. Почти сразу вступает вокалист.
Сменилась буря тишиной,
Ты машешь палочкой кривой
Над вмерзшей луной в застывший пруд.
Я вижу мертвых ворон на льду,
И лицо мое в слезах,
И коньки на пруду
Выводят имя «Элис».
Я иду к музыкальному автомату, чтобы посмотреть, кто это поет. Том Уэйтс, «Элис».
…Толкни по течению, и я пропаду вдали.
Должно быть, спятил я, коньками имя чертя,
Еще один поворот, и провалюсь я под лед,
Элис…
– Кто поставил эту песню?
Я поворачиваюсь и оглядываю зал. Еще слишком рано, и народу не много. За столами всего человек десять.
– Кто поставил эту песню?
Никто не отвечает. Мое сердце колотится. Я возвращаюсь к бару, внимательно глядя в зал, но совершенно не понимаю, что делать. Хочется начать расшвыривать мебель и людей, но второе за день нападение на гражданских – это будет уже слишком.
– Ты видел кого-нибудь у музыкального автомата? – спрашиваю я Карлоса.
– Прости, дружище. Не видел. Я даже не подозревал, что у нас есть такая песня. Никогда ее раньше не слышал. Обслуживающие автомат люди меняют время от времени мелодии, когда приходят опустошать ящик с монетами.
– Когда придут в следующий раз, попроси ее убрать.
– Как скажешь. На, выпей еще.
Карлос наливает мне в стакан и ставит бутылку рядом. После чего зачем-то вынимает из-под прилавка бейсбольную биту.
– Свалил на х…й, рулачо[84], – слышу я чей-то голос. – Тебя это не касается.
Я оборачиваюсь и вижу у двери одного из тех самых скинхедов с рукой на перевязи. Он решительно идет к стойке бара – высокий, темноглазый и самоуверенный, – но повышенное сердцебиение говорит о том, что ему страшно. Нацист с перевязью не спускает глаз с Карлоса и его биты.
– Блют Фюрер хочет тебя видеть, – говорит он мне с легким кивком.
– Кто блюёт?
– Блют Фюрер, – поясняет Карлос, – «Кровавый вождь» по-немецки. Он главный у этих нацистских уродов.
– Заткнись, мексикашка. Белые люди разговаривают.
Одной рукой я беру скинхеда за горло и крепко его сжимаю. То, что нужно, чтобы снять напряжение! Наконец я его отпускаю, и скинхед падает на пол. Вот тебе и самоуверенный, и высокий.
– Блют Фюрер, – хрипит он.
– В смысле Кровавый Вождь? – переспрашиваю я. – И давно вы, ребята, пристрастились к игре «Подземелья и драконы»? Передай своему кровавому пердуну, что он может поцеловать меня в задницу.
Гиммлер хватается за барный табурет и встает на ноги.
– Я рассказал ему о твоем черном ноже. Теперь он хочет с тобой встретиться.
– Какое мне дело до того, что хочет он?
– Блют Фюрер говорит, что знает его настоящего владельца.
Азазеля? Третьесортный поклонник полковника Клинка[85] знаком с Азазелем?
– Откуда твой босс может это знать?
– Понятия не имею. Он просто сказал, что хочет встретиться с человеком, который обладает властью над этим особым ножом. Он гарантирует тебе свободный вход и выход.
– Спасибо, но я и сам могу найти вход и выход в подвальную часть твоей мамочки.
– Не доверяй этому крысенышу, – предупреждает Карлос. – Хочешь, я позвоню в полицию?
– Не надо. Если он знает о ноже, то я хочу с ним встретиться.
– На улице ждет машина, – говорит скинхед.
Я оборачиваюсь, беру его правой рукой за шею и снова сжимаю. Другой рукой приставляю к его горлу нож.
– Если ты лжешь, я выколю тебе глаза и отрежу яйца. Потом вставлю яйца в глазницы, а глаза пришпилю степлером к мошонке. Итак, позволь спросить еще раз: ты абсолютно уверен, что говоришь правду?
Скинхед пытается кивнуть:
– Он сказал, что хочет просто встретиться с тобой и что тебе никто не причинит вреда.
Я снимаю Веритас с цепочки и подбрасываю. Упав, монета показывает горящий крест и надпись «Sieg Heil», стилизованную под германские руны.
– Ну, хорошо, принцесса. – Я засовываю нож за пояс под толстовку. – Только помни – на первом свидании никаких поцелуев.
НОВЫЙ РЕЙХСТАГ – это заброшенный мебельный склад недалеко от перекрестка бульвара Сансет и улицы Альварадо. Снаружи припаркована дюжина потрепанных американских машин с арийскими наклейками на бамперах и примерно столько же собранных из мусора «Харлеев». По крайней мере, теперь я знаю, кто реально гоняет в этом городе на мотоциклах.
Мой новый нацистский друг стучит в дверь, и бритоголовая девочка с «Люгером» в наплечной кобуре впускает нас в клуб.
Окна в здании, должно быть, не открывали лет десять. Комната остро воняет пивом, по€том и мочой. Она битком набита накачанными стероидами яростными последователями Гитлерюгенда, но я не могу отвести глаз от девочки, впустившей нас в дом. Она агрессивная и тощая, в майке-алкоголичке, с лысой головой и пистолетом под мышкой – не девочка, а мечта моей панк-рокерской юности. Меня так и подмывает крикнуть ей: «Эй, детка, давай забухаем и разнесем здесь всё к чертям!» Но затем я понимаю, что она далеко не из той породы девушек, которых я знал когда-то. Эта мразь очень гордая. Она мечтает как можно скорее попасть в Валгаллу в одном строю с печатающими шаг «Дольфами Лундгренами».
– Х…ли уставился, мудак? – спрашивает она меня и тут же тянет руку к пистолету.
Я широко улыбаюсь:
– Давай, отшлепай меня как следует, Ева Браун.
Она плюет на мои ботинки, но промахивается.
– Заткнись, Ильза, – говорит мой нацистский приятель и ведет меня к двери с табличкой «личный кабинет». Он дважды стучит, и мы заходим внутрь.
В отличие от главной комнаты, представляющей собой свалку старой обоссанной мебели и мусорных мешков, в кабинете чисто и аккуратно, как в операционной.
За серым металлическим столом сидит блондин и что-то пишет перьевой ручкой в желтом блокноте. У него высокий лоб, синие глаза и выразительные скулы, похожие на борта ледокола. Влажная мечта любой арийской женщины. Черт, даже мне, глядя на такую красоту, захотелось завести от него детей.
На столе аккуратными стопками разложены брошюры о Белой Власти, тонкие книжечки о том, что евреи и черные – это на самом деле инопланетные захватчики, какие-то регистрационные журналы и компакт-диски с изображениями музыкантов, голых по пояс и татуированных свастиками. На углу стола – внушительная груда оружия, состоящая в основном из ножей, кастетов и водопроводных труб, обмотанных изолентой. Я почти уверен, что в глубине металлической кучи вижу пару адских орудий, подобных тем, которые использовал когда-то на арене.
Он поднимает на меня глаза и одаривает настолько теплой улыбкой, что от нее растаяло бы сердце даже у продавца подержанных автомобилей.
– Прошу прощения. Я делаю заметки для речи, которую должен буду произнести в выходные. Пожалуйста, присаживайся.
Я сажусь на металлический раскладной стул, который скрипит под моим весом. Хорошая мебель здесь положена только Фюреру. Я уже привык к способности «видеть» людей, считывая их дыхание и темп сердцебиения, но этот парень для меня остается загадкой. Он даже не то чтобы абсолютно спокоен. Такое чувство, что его вообще здесь нет.
– Что тут происходит, Зигфрид? – спрашиваю я. – Почему там все лысые, как стриженые овцы, а ты носишь волосы?