Короткая прогулка до «Бамбукового дома кукол» очищает нос и голову от вони. Выпивка и сигареты вернут меня обратно на Землю. Карлос приносит еду, и я пью за его здоровье. В последнее время я мало что сделал для него – разве что поджарил и обезглавил нескольких скинхедов, – но об этом ему лучше не знать. Карлос говорит что-то о спорте, и я пытаюсь отвечать так, чтобы не выглядеть глупо, поскольку мало что смыслил в спорте и до попадания в Нижний Мир. В конце концов он сдается и уходит обслуживать других клиентов.
В последнее время я редко с ним разговариваю. В последнее время мне вообще не хочется ни с кем говорить. Наверное, надо как-то дать понять этому парню, что я ценю и его самого, и его бар, и его еду. Карлос сейчас – наверное, самый близкий мой друг на целой планете. С исчезновением Черри, Джейн-Энн и Касабяна порвались все ниточки, которые могли привести меня к Мейсону, и я остался посреди города ни с чем. Теперь мне нечего делать и некуда идти. В этом районе должен быть хоть кто-то, кто будет на вашей стороне. И желательно, чтобы это был бармен.
Я выпиваю еще две порции виски, пока не становится угрожающе ясно: если задержусь еще ненадолго, то придется с кем-нибудь разговаривать.
Дорога до «Max Overdrive» занимает ровно столько времени, сколько требуется, чтобы выкурить сигарету. Сделав последнюю затяжку, я подхожу к двери и, выбросив окурок в мусорный бак, захожу через черный вход.
Маслянистый запах растворителя внутри исчез, но появился какой-то другой. Что это? Спирт? Дезинфектант? На лестнице пахнет, как в больничной палате.
Я нахожу источник запаха минуту спустя. К тому времени я уже лежу на полу, мир скользит и дрожит вокруг меня, и я не знаю, смогу ли подняться. Такое чувство, что робот-призрак в длинном грязном плаще, размахивающий перед моим носом бейсбольной битой, имеет к этому какое-то отношение.
Разрозненные куски мира начинают потихоньку возвращаться на свои места, и я вижу, что робот-призрак – на самом деле не робот и не призрак. Это Касабян, собранный в единое целое при помощи металлических стержней и болтов. К голове привинчена металлическая лента, удерживаемая на месте стальными штифтами, которые прикреплены к скобе на груди. Прямо «нимб тяги». Он держит голову на теле достаточно хорошо, чтобы он мог сохранять равновесие, но двигается Касабян тяжело и нелепо, как ржавая заводная игрушка. Тем не менее для игрушки он наносит неплохие удары по ребрам.
Пару ударов я отбиваю руками, и это оказывается довольно болезненно. К счастью для меня, чтобы удержаться на одном месте и продолжать меня бить, потному раскрасневшемуся Касабяну приходится прилагать немало усилий. Я изворачиваюсь и пинаю его по ноге. Он падает на одно колено, но остается стоять. И продолжает, стиснув зубы, лупцевать меня битой. Но теперь он слишком близко и размахнуться как следует ему не удается.
Я снова пинаю. В этот раз мне удается попасть в металлический нимб, и это привлекает его внимание. Касабян бросает биту и пятится назад, как краб, выдерживая расстояние между своей головой и моей ногой.
За исключением первого вероломного удара по затылку он не причинил мне особого вреда. Касабян двигается так, будто наполовину заморожен и словно не может собраться с силами, чтобы нанести весомый ущерб. Если бы он не стоял вертикально, я мог бы поклясться, что его тело находится в состоянии трупного окоченения. Может, он боится потерять голову, если начнет двигаться слишком резко? Стоит проверить эту гипотезу.
Не вставая с пола, я снова пинаю его по голове. Касабян пытается отодвинуться, но я все равно быстрее. Но и попасть почему-то не могу. Что ж, ладно. Видимо, удар по затылку встряхнул мой мозг сильнее, чем я думал.
Я быстро подползаю к кровати и вытаскиваю из-под матраса пистолеты. Но перед глазами все плывет, и я не могу толком прицелиться. Это дает Касабяну шанс снова загнать мне под ребра биту. Я тяжело дышу и пытаюсь вдохнуть каждый раз, когда получаю удары по корпусу. Будь голова яснее и боль потише, я, возможно, смог бы наложить какое-нибудь заклинание на Касабяна. Но теперь я чувствую каждый синяк, оставленный Кисси. И снова начинаю ощущать внутри пули. Черт! Кински был прав, когда сказал, что они скоро дадут о себе знать.
Касабян в очередной раз бьет меня битой, но я двигаюсь быстрее, и мне удается ее перехватить. Один поворот – и она отпрыгивает по полу, вылетев из его рук. Пятясь, Касабян прижимается к стене. Он тянется за чем-то, спрятанным под грязным плащом, но не успевает. Мир обретает цельность. Становится тверже. Я хватаю биту и как следует ею размахиваюсь. Удар приходится в нимб. Металлические штыри разлетаются по комнате.
– Бл…ь! – вскрикивает Касабян.
Голова его почти оторвалась. Она висит свободно, удерживаемая только парой швов и двумя сохранившимися штифтами. Он подбирает под себя ноги, прислоняется спиной к стене и с трудом встает. Глаза его широко распахнуты. В них больше нет гнева. Видимо, он вспомнил, как в первый раз потерял «дыню» и насколько это неприятно. Продолжая бормотать «нет, нет, нет…», он погружает руку во внутренний карман плаща и вытаскивает оттуда нечто похожее на короткую ветку дерева. Ветка тут же обвивает его руку от запястья до локтя.
Теперь моя очередь отползать от него подальше. Скинхед в баре Карлоса уже пытался застрелить меня из Дьявольской Маргаритки, но он не очень понимал, что делает. Но в такой маленькой комнате даже изуродованный полумертвый калека вроде Касабяна не сможет промахнуться. Впрочем, меня беспокоит кое-что похуже.
– Стой! – кричу я и поднимаю руки.
Касабян молча смотрит на меня. Очевидно, он не ожидал такой быстрой капитуляции. Лицо его расплывается в широкой улыбке. Он слегка взмахивает Маргариткой, пытаясь напугать меня. И она действительно пугает, но совсем по другим причинам.
– Послушай, Кас. Я знаю, что эту штуку тебе выдали Паркер с Мейсоном. Если ты выстрелишь, ты умрешь. В этот раз навсегда. Второго шанса не будет.
– В жопу меня поцелуй. Они помогли мне. Паркер забрал меня отсюда. И они с Мейсоном вернули мне тело.
– Отличная работа, согласен. Ты стал похож на мошонку Франкенштейна. Даже кое-как двигаешься. Тебе не кажется, что, если бы ты им нравился, то они нашли бы заклинание, возвращающее голову по-настоящему?
– Это все из-за тебя! Из-за тебя и твоего чертового ножа. От него сохранилась какая-то остаточная магия. Что бы мы ни делали, голова не хотела вставать на место. И Паркер придумал для меня эту конструкцию. Она полная дрянь, но это лучше, чем провести всю оставшуюся жизнь в шкафу, таращась на рекламные ролики, пока ты не решишь меня пристрелить.
– Ты прав. Я вел себя слишком грубо. Извини. Я очень хотел достать Мейсона, но подвернулся ты. И тебе досталась часть тех мук, которые я приберегал для него. С моей стороны это было несправедливо. Вот, теперь ты все знаешь. Прости.
– «Прости»? Даже если бы ты не отрубил мне голову, ты все равно пришел сюда, чтобы меня убить. Думаешь отделаться теперь извинениями?
– Я не уверен, что ты захочешь узнать правду.
Касабян поднимает Дьявольскую Маргаритку до уровня лица. Я отползаю еще немного назад, пока не оказываюсь по ту сторону кровати. Расстояние между нами по-прежнему слишком короткое.
– Говори, – требует он.
– Когда я шел сюда, то да – я планировал тебя убить. Но через десять минут почти передумал. Я имею в виду, что бы это изменило? Мейсон разрушил твою жизнь еще до того, как я вернулся.
– Да, но я оказал тебе сопротивление, и теперь мы с ним снова на одной стороне.
– Это вряд ли. Он никогда не был на твоей стороне и никогда не будет. Ты думаешь, он отдал тебе тело, чтобы ты вернулся сюда за мной? Нет, это подстава. Ты здесь, чтобы убить себя. Меня, конечно, тоже, но в основном себя.
– Взгляни на себя. Ты так напуган, что готов болтать всякую ерунду.
– Спроси меня, как поживают Джейн и Черри. И будешь напуган гораздо больше.
– Почему? Это вопрос с подвохом?
– Конечно. Потому что они мертвы. Паркер их убил. Он убивает всех, кто связан с ним и Мейсоном. Если он дал тебе оружие, которое, скорее всего убьет меня, то оно гарантированно прикончит и тебя.
– Ты врешь. Но не очень убедительно. Я же вижу, как ты испуган.
– Мне страшно оттого, что ты можешь совершить какую-нибудь глупость.
Он тыкает в моем направлении Маргариткой:
– Не называй меня глупым!
– Извини. Просто не делай ничего такого, что ты… мы… не сможем потом исправить.
Он пытается кивнуть, но спохватывается. Кивок превращается в дергание, он прижимается плечами обратно к стене и возвращает голову на место. Его сердце бьется, как паровой молот. Зрачки сужены. Теперь, после того как он тупанул на моих глазах, он начинает злиться еще больше.
– Кас, Мейсон и Паркер используют тебя.
– Продолжай говорить, мертвец. Я слышал, тебя уже ждет толпа бесов с ножами и вилками.
Я отползаю еще немного назад. Он собирается это сделать. Оно нарастает у него внутри.
– Не делай этого, приятель. Ты тоже умрешь.
На лицо его возвращается усмешка:
– Это так мило. Тихая пауза перед твоей смертью. Спасибо за ложь и нытье. Они сделали этот момент особенным.
О, дьявол!
Я знаю, что сейчас произойдет, поэтому не жду, а сразу ныряю вниз – поближе к полу. Когда он стреляет из Дьявольской Маргаритки, я уже за кроватью – пересобираю наац в конфигурацию копья. Я втыкаю наконечник в пол и наклоняю древко над собой, пригибая голову.
Налетает первая волна драконьего пламени. Она чуть не вырывает наац из моей руки. Замысловатая Адская паутина из ребер, углов и зубчиков, разбросанных вдоль тела оружия, разрезает огонь и отводит его в стороны. Затем происходит нечто другое. Как раз то, о чем я больше всего беспокоился.
Маргаритка взрывается. Комната превращается в Дрезден, горящий под бомбами союзников. Или в подожженный Рим, пока Нерон играл на лире и мочился с балкона на паникующие толпы. Гамбург, Чикаго и Гинденбург – все это происходит одновременно. Я могу только лежать за кроватью и удерживать наац на месте в надежде, что он поможет отвести излучение взорвавшейся сверхновой куда угодно, лишь бы мимо меня.