– Нет, – ответил Адекор, потрясённый предположением. – Нет, на самом деле если кто и выглядел бы плохо на совете, то скорее я, а не он.
Болбай дала его комментарию повиснуть в воздухе, потом продолжила:
– Не будете ли любезны развить свою мысль?
– Понтер был теоретиком, – сказал Адекор. – Его теории не были ни доказаны, ни опровергнуты, так что c ними ещё работать и работать. Я же был инженером; это я должен был построить установку для проверки теоретических идей Понтера. И это моя установка – прототип квантового компьютера – отказалась работать. Совет мог признать мой вклад недостаточным, но совершенно точно не стал бы делать этого в случае с Понтером.
– Так что смерть Понтера никак не могла быть самоубийством, – подвела итог Болбай.
– Я снова напоминаю, – сказала Сард, – что вы обязаны говорить об учёном Боддете как если бы он был жив, пока я не решу иначе.
Болбай поклонилась арбитру.
– Я снова приношу свои извинения. – Потом повернулась к Адекору. – Если бы Понтер захотел убить себя, можно ли утверждать, что он не стал бы это делать способом, который навлёк бы подозрение на вас?
– Предположение, что он мог наложить на себя руки, настолько немыслимое… – начал Адекор.
– Да, мы с этим согласны, – спокойно произнесла Болбай, – но гипотетически, если бы он это сделал, он наверняка не выбрал бы способ, который вызвал бы подозрения в преступном деянии, вы согласны?
– Да, согласен, – ответил Адекор.
– Спасибо, – сказала Болбай. – Вернёмся теперь к затронутой вами теме о недостаточности вашего вклада.
Адекор поёрзал на табурете.
– Да?
– Я не хотела этого касаться. – Адекору показалось, что при этих словах от Болбай слегка повеяло ложью. – Но раз вы сами подняли этот вопрос, мы, наверное, должны немного углубиться в него – вы понимаете, просто чтобы кое-что прояснить.
Адекор ничего не ответил, и Болбай продолжила.
– Каково вам было, – мягко спросила она, – всё время жить с подветренной стороны от него?
– Э-э… простите?
– Ну, вы же сами сказали, что его вклад вряд ли подвергся бы сомнению в отличие от вашего.
– На ближайшем заседании Совета – возможно. Но в целом…
– В целом, – подхватила Болбай, – вы должны признать, что в любом случае ваш вклад был лишь малой частью его вклада. Это так?
– Это относится к делу? – поинтересовалась арбитр Сард.
– Я уверена, что относится, арбитр, – ответила Болбай.
Сард явно сомневалась в этом, но кивком позволила Болбай продолжать.
– Вы ведь сами понимаете, учёный Халд, что в учебниках, по которым будут учиться ещё не родившиеся поколения, имя Понтера будет упоминаться часто, тогда как ваше – гораздо реже, если вообще попадёт в учебники.
Адекор чувствовал, как начинает частить его пульс.
– Я никогда не задумывался над такими вопросами, – ответил он.
– О, прошу вас! – сказала Болбай так, словно им обоим было прекрасно известно, какая это несусветная чушь. – Неравенство ваших вкладов было очевидно каждому.
– Я снова предупреждаю вас, Даклар Болбай, – вмешалась арбитр. – Я не вижу никаких причин унижать обвиняемого.
– Я лишь пытаюсь оценить его психическое состояние, – ответила Болбай, снова кланяясь. Не дожидаясь реакции Сард, Болбай повернулась к Адекору. – Итак, учёный Адекор, скажите нам: как вы относились к тому, что ваш вклад меньше, чем вклад вашего партнёра?
Адекор сделал глубокий вдох.
– Не моё дело оценивать, чей вклад больше, а чей – меньше.
– Конечно, нет, но разница между вашим и его настолько бросалась в глаза… – сказала Болбай, словно Адекор цеплялся к незначительной детали, отказываясь видеть общую картину. – Общеизвестно, что Понтер был талантлив. – Болбай снисходительно улыбнулась. – Ну так расскажите нам, как вы к этому относились.
– Я отношусь к этому сейчас, – Адекор старался, чтобы голос звучал ровно, – совершенно так же, как относился до исчезновения Понтера. Единственное, что поменялось с тех пор, – это то, что я невыразимо опечален потерей своего лучшего друга.
Болбай снова начала нарезать вокруг него круги. У табурета было крутящееся сиденье; Адекор мог поворачиваться вслед за ней, но решил этого не делать.
– Вашему лучшему другу? – переспросила Болбай, как будто это заявление её безмерно удивило. – Вашему лучшему другу, так? И как вы почтили память о нём, когда он исчез? Заявив, что в ваших с ним экспериментах главными были ваше оборудование и программы, а не его теоремы!
У Адекора от неожиданности отпала челюсть.
– Я… я такого не говорил. Я сказал эксгибиционистам, что могу давать комментарии только относительно оборудования и программ, потому что за них отвечал я.
– Именно! Вы принижаете роль Понтера в проекте с самого момента его исчезновения.
– Даклар Болбай, – громыхнула Сард. – Вы должны обращаться к учёному Халду со всем подобающим уважением.
– Уважением? – усмехнулась Болбай. – С таким же, с каким он говорит о Понтере с тех пор, как он исчез?
У Адекора закружилась голова.
– Мы можем обратиться к архиву алиби, моему или эксгибициониста, – сказал он и указал на Сард, как будто они были давними союзниками. – Арбитр может услышать в точности, что я говорил.
Болбай махнула рукой, отметая предложение, словно это был бред сумасшедшего.
– Неважно, какие именно слова вы произнесли; важно, какие чувства эти слова выражали. А вы чувствовали облегчение от того, что вашего давнего соперника наконец не стало…
– Нет, – выкрикнул Адекор.
– Делаю вам предупреждение, Даклар Болбай, – резко сказала Сард.
– Облегчение от того, что вы вышли из его тени, – продолжала Болбай.
– Нет! – повторил Адекор, чувствуя, как в нём вскипает гнев.
– Облегчение, – продолжала Болбай, возвышая голос, – от того, что теперь вы сможете включить в свой вклад то, что было сделано совместно.
– Замолчите, Болбай! – каркнула Сард, громко хлопая ладонью по подлокотнику своего кресла.
– Облегчение, – Болбай почти кричала, – от того, что ваш соперник мёртв!
Адекор поднялся на ноги и повернулся к Болбай. Его рука сжалась в кулак и поднялась…
– Учёный Халд! – Голос арбитра Сард был подобен грому.
Адекор замер. Его сердце бешено колотилось. Болбай, как он заметил, предусмотрительно переместилась на подветренную сторону от него, так, чтобы вентиляторы не несли её феромоны в сторону Адекора. Он посмотрел на свой сжатый кулак – кулак, который мог расколоть череп Болбай одним тычком, одним хорошим ударом проломить грудную клетку и разорвать сердце. Он смотрел на него как на что-то инородное, не принадлежащее его телу. Адекор опустил руку, но в нём по-прежнему было столько гнева и негодования, что в течение нескольких тактов он не мог разжать пальцы. Он повернулся к арбитру.
– Я… – сказал он умоляющим тоном. – Арбитр, вы, конечно, понимаете… Я… Я не мог… – Он тряхнул головой. – Вы слышали, что она мне говорила. Я не мог… никто бы не смог…
Фиолетовые глаза арбитра Сард, взирающие на него, были широко раскрыты от изумления.
– Я никогда не видела ничего подобного, ни в зале суда, ни за его пределами. Учёный Халд, да что с вами такое?
Адекор всё ещё кипел от ярости. Болбай знает о той истории; наверняка знает. Она – партнёрша Класт, а Понтер и Класт в то время уже были вместе. Но… но… так из-за этого Болбай с таким рвением преследует его? В этом состоит её мотив? Она не может не знать, что Понтер никогда не пожелал бы такого.
Адекор прошёл через длительное лечение по поводу своей проблемы с контролем гнева. Понтер, милый Понтер посчитал это болезнью, химическим дисбалансом, и – к чести это замечательного человека – был рядом с Адекором в течение всего курса лечения.
Но сегодня… сегодня Болбай вынудила его, спровоцировала, подвела его к краю у всех на глазах.
– Достойный арбитр, – сказал Адекор, пытаясь – пытаясь, пытаясь! – заставить свой голос звучать спокойно. Должен ли он всё объяснить? Мог ли? Адекор склонил голову. – Я прошу прощения за свой срыв.
В голосе арбитра Сард по-прежнему слышалось изумление.
– Даклар Болбай, у вас имеются ещё какие-либо улики, подкрепляющие обвинение?
Болбай, явно достигшая именно того эффекта, на который рассчитывала, снова превратилась в воплощение спокойствия и рассудительности.
– Если позволите, я хотела бы коснуться ещё одного небольшого аспекта…
Глава 23
По окончании собрания в конференц-зале «Инко» Рубен Монтего пригласил всех к себе домой на ещё одно барбекю. Понтер широко улыбался; ему явно понравился вчерашний ужин. Луиза также приняла приглашение, снова пояснив, что, поскольку обсерватория лежит в руинах, ей всё равно нечего делать. Согласилась и Мэри: барбекю – это весело, уж точно веселее, чем снова весь вечер пялиться в потолок гостиничного номера. Профессор Ма отказалась. Ей нужно было возвращаться в Оттаву, где в десять вечера должна была состояться встреча на Сассекс-драйв, 24, с премьер-министром.
Основной проблемой теперь было избавиться от журналистов, которые, по словам охраны «Инко», дежурили у главных ворот шахты «Крейгтон». Но Луиза с Рубеном быстро разработали план, который тут же и претворили в жизнь.
У Мэри была машина, которую «Инко» взяла для неё напрокат, – красный «Додж Неон». (Когда Мэри забирала её в прокатной конторе, она спросила, ездит ли машина на благородном газе; клерк лишь непонимающе уставился на неё.)
Мэри оставила «Неон» на парковке шахты и уселась на пассажирское сиденье Луизиного чёрного «Форд Эксплорера», украшенного сине-белым квебекским номерным знаком с номером «D2O», в котором Мэри спустя секунду опознала химическую формулу тяжёлой воды. Луиза достала из багажника одеяло – разумные водители и в Онтарио, и в Квебеке всегда возят с собой одеяло или спальный мешок на случай, если зимой заглохнет мотор, – и завернула Мэри в него.
Сначала Мэри было невыносимо жарко, но, к счастью, у Луизы в машине был кондиционер; немногие аспиранты могли себе это позволить, но генетик подозревала, что девушка с лёгкостью получает максимальные скидки и прочие бонусы.