Она посмотрела на шестиугольники, каждый из которых был, вероятно, метров двух в поперечнике. Она могла вспомнить единственное явление природы, состоящее из плотно упакованных шестиугольников — пчелиные соты.
Хотя нет, постойте-ка. Другой образ пришёл ей на ум. Дорога Гигантов в Северной Ирландии — огромное поле, сложенное шестигранными базальтовыми колоннами.
Пчёлы или лава? В любом случае, это порядок из хаоса — и этот составленный из гексагональных структур регулярный узор был наиболее упорядоченной штукой из всего, что она до сих пор здесь видела.
Шестиугольники не покрывали всю внутреннюю поверхность сферы — имелись обширные участки, где их не было видно. Тем не менее, даже если они покрывают лишь часть поверхности, то их тут, должно быть, миллионы, если не миллиарды.
Перспектива снова сместилась. Словно неккеров куб, то, что она видела, сложилось в новую конфигурацию, вчерашнюю: две сферы, одна так близко, что можно дотянуться рукой, вторая неимоверно далеко. Фоном для всего этого служил вихрь, который, как она поняла лишь сейчас, состоял из смеси всё тех же цветов, что и шестиугольники. Она расфокусировала взгляд и снова его сфокусировала. Изображение громадной стены, разбитой на гексагоны, появилось вновь.
Если шестиугольники и вихрь на самом деле одно и то же, только видимое в различных наборах размерностей, то, получается, что бо́льшая часть энергии сконцентрирована в гексагонах. Но что тогда представляет собой каждый гексагон?
На её глазах один из гексагонов вдруг потемнел и стал чернее, чем всё, что она видела до сих пор. Похоже, он вообще перестал отражать свет. Поначалу она подумала было, что его вообще не стало, но вскоре глаза адаптировались к виду его идеально чёрной поверхности; он по-прежнему был на своём месте.
Хизер оглянулась в поисках других таких же гексагонов. Очень скоро она заметила ещё один, затем ещё. Но почернели они только что, или всегда были чёрными, она не могла сказать.
Тем не менее, то, что гексагоны меняют цвет, натолкнуло её на мысль о пикселях. Однако же, когда она пролетала над ними на большой высоте, она не видела никакого изображения. Она досадливо оттопырила губы.
Тем временем она продолжала парить над полями гексагонов, иногда пролетая пустые участки, где вообще не было ни цветных, ни чёрных — лишь пустота.
На краю одной из таких областей — похожей на лужу ртути, подумалось ей — Хизер заметила, как формируется новый гексагон. Вначале он был точкой, а затем расширился, соприкоснувшись тремя сторонами с соседями, а другими тремя — с серебристой бездной.
Что же такое эти гексагоны?
Она видела, как они рождаются.
И видела, как умирают.
И сколько их тут всего?
Рождаются.
Умирают.
Рождаются.
Умирают.
В голове возникла безумная мысль — возможно, более подходящая юнгианскому психологу, чем среднестатистическому Джо, но всё равно безумная.
Этого не может быть.
И всё же…
Если она права, то её совершенно точно известно, сколько тут гексагонов.
Их число конечно — в этом она была уверена. Это не одна из Кайловых невычислимых задач типа бесконечного числа плиток, покрывающих бесконечную плоскость.
Нет, их можно подсчитать.
Её сердце одновременно трепетало и било молотом.
Это была вспышка интуиции, но она нутром чуяла, что права. Их должно быть где-то — она задумалась, припоминая число. Семь миллиардов четыреста миллионов.
Плюс-минус.
Более или менее.
Семь миллиардов четыреста миллионов.
Численность населения планеты Земля.
Конкретизация юнгианской мысли; реальность, а не метафора.
Коллективное бессознательное.
Коллективное сознательное.
Надразум.
Она почувствовала, как её пронзает всплеск энергии. Всё идеально складывалось. Да, то, что она видела, было биологической системой, но относилось к биологии того типа, с которым она никогда ещё не сталкивалась, и имело такие масштабы, которые она и вообразить не могла.
Где-то глубоко внутри она всегда знала, что конструкт никуда её не уносит. Она по-прежнему в своём офисе на втором этаже Сид-Смит-Холла.
Всё, что она делает — смотрит сквозь искривлённые линзы, микроскоп Мёбиуса, топологический телескоп.
Гиперскоп.
И этот гиперскоп позволяет ей видеть четырёхмерную реальность, окружающую её обыденный мир, реальность, о существовании которой она подозревала не более, чем Квадрат — герой «Флатландии» Эббота — осознавал существование окружающего его трёхмерного мира.
Юнговская метафора подразумевала это много лет назад, хотя старина Карл никогда не думал, что она может иметь некий физический смысл. Однако если коллективное бессознательное — это в самом деле больше, чем метафора, то оно должно выглядеть именно так: на первый взгляд разрозненные части человечества, соединяющиеся друг с другом на некоем высшем уровне.
Невероятно.
Если она права…
Если она права, то центавряне прислали информацию не о своём инопланетном мире. Скорее, они дали человечеству зеркало, чтобы оно смогло, наконец, увидеть себя.
И Хизер сейчас рассматривала крупным планом фрагмент этого зеркала — несколько тысяч человеческих душ, прижатых друг к другу.
Хизер повернулась вокруг себя, оглядывая внутреннюю поверхность гигантской чаши. Она не могла различить отдельные гексагоны на расстоянии — но она видела, что цветные точки составляли лишь крошечную часть от общего их числа. Вероятно, пять или десять процентов.
Пять или десять процентов…
Много лет назад она читала, что общее число когда-либо существовавших людей — включая и хабилисов, и эректусов, и неандерталенсисов, и сапиенсов — составляет около ста миллиардов.
Пять или десять процентов.
Семь миллиардов человек живут на Земле сейчас.
И девяносто три миллиарда, плюс-минус, когда-то родились на Земле и умерли.
Надразум не сокращает, не переиспользует, не перерабатывает. Нет, он продолжает поддерживать все прошлые гексагоны, тёмные и чистые, нетронутые и неизменные.
И тут её осенило.
Невероятно…
Но именно так и должно быть.
Её бросило в жар, закружилась голова.
Она нашла то, что хотела.
С тех пор, как сознание современного типа появилось впервые миллионы лет назад, около ста миллиардов его отростков — около ста миллиардов человек — родились и умерли на планете Земля.
И они по-прежнему были представлены здесь, каждый в своём гексагоне.
А что есть человек как не сумма его воспоминаний? Что ещё настолько же ценное может содержать гексагон? Зачем сохранять старые гексагоны, если не…
От одной мысли об этом голова шла кругом.
К кому обратиться первым? Если она может прикоснуться к разуму лишь одного человека, то кто им станет?
Христос?
Или Эйнштейн?
Сократ?
Или Клеопатра?
Стивен Хокинг?
Или Мари Кюри?
Или — она, разумеется, подавляла эту мысль — её мёртвая дочь, Мэри?
Или даже мёртвый отец Хизер?
Кто? С кого начать?
На глазах у Хизер световая дуга соединила один из цветных гексагонов с одним из тёмных. Значит, есть способ пользоваться этим гигантским коммутатором для соединения живого разума с архивной версией мёртвого.
Возникают ли эти дуги самопроизвольно? Можно ли объяснить ими случаи, когда людям кажется, что они уже жили раньше другой жизнью? Хизер никогда не верила в рассказы о прошлых жизнях, но свищ в этой… в этом психопространстве, соединяющий мёртвый разум с активным, вполне может быть интерпретирован как воспоминание о прошлой жизни активным разумом, понятия не имеющим, что происходит.
Пока она раздумывала, дуга исчезла; что бы это ни был за контакт и какова бы ни была его цель, время его истекло, и он завершился.
Пассивный гексагон за это время ни разу не осветился, оставаясь мёртвым в течение всего времени контакта. Хизер видела наилучшее представление, которое мог составить её разум о четырёхмерном мире — обиталище надразума, однако, как и говорилось в тех статьях из Сети, которые она читала, четвёртым измерением не было время; оно не позволяло живым и мёртвым взаимодействовать.
Хизер снова развернулась лицом к громадному подсолнуху активных гексагонов.
Один из них — один из семи миллиардов — был ею, трёхмерным сечением её четырёхмерного отростка надразума.
Но какой именно? Близко она от него или далеко? Наверняка связи более сложны, чем может изобразить это представление. Наверняка, как и в случае с нейронами в человеческом мозгу, соединения многоуровневые. Это был всего лишь один способ — причём сильно упрощённый — смотреть на гештальт человеческого сознания.
Но если она где-то там — а она должна там быть — то…
Нет, не Христос.
Не Эйнштейн.
Не бедняжка Мэри.
И не её отец.
Нет, первый разум, которого Хизер хочет коснуться, всё ещё жив, всё ещё активен, всё ещё обладает чувствами и восприятием.
Она всё-таки нашла его.
Внешнее хранилище.
Бэкап.
Архив.
Один из этих гексагонов представляет собой Кайла.
Если она сможет его отыскать, если сможет получить к нему доступ, она сможет узнать.
Так или иначе, она, наконец, узнает всё.
23
В лаборатории Кайла раздался звук дверного звонка. Кайл поднялся со своего кресла перед консолью Читы и подошёл к двери. При его приближении она открылась.
В изгибающемся коридоре стоял высокий угловатый мужчина.
— Профессор Могилл? — спросил он.
— Да? — ответил Кайл.
— Саймон Налик, — сказал гость. — Спасибо, что согласились со мной встретиться.
— Ах, да. Совсем забыл, что вы придёте. Входите, входите. — Он отошёл в сторону, давая Налику войти. Кайл снова уселся перед консолью Читы и жестом пригласил Налика занять другое кресло.
— Я знаю, что вы занятой человек, — сказал Налик, — так что я не буду тратить ваше время попусту. Не хотели бы вы перейти работать к нам?