— Дорогая моя, где ты бродишь в такую жару? Я беспокоился. Вот уже час, как приехал, а тебя нет и нет. — Он обнял меня, поцеловал. — У тебя взволнованный вид. Что случилось?
— Я познакомилась с замечательным художником, — сказала я.
— О, тут разве есть такие? Замечательно тут другое! — Он показал на фотографии на столе. — Что за народ! Вместо того чтобы собрать воедино все сокровища, которыми полна эта земля, они раскидали их по всяким провинциальным музейчикам, знакомиться с ними можно лишь фрагментарно, в разрозненном виде, выслушивая при этом полуграмотные объяснения. Но зато какие я видел чудеса! Конечно, для будущей моей книги…
Он зашагал по комнате, как охотник, вернувшийся с богатыми трофеями, — благодушный здоровяк, слегка похудевший. Он уже успел принять ванну и был, как всегда, свеж и спокоен.
Я смотрела на него, а видела того, другого.
Был это реальный человек или призрак, смутивший мою жизнь, горестная мечта, выпадающая из действительности? Вправду ли есть во мне что-то лучшее, божественное помимо того, что разжигает мои чувства, мою неудовлетворенность и непрестанно мучит меня? Быть может, это лишь страх, сомнения, беспомощность и отчаяние?
Проклятый мой рассудок, ты действительно мой или же это гипноз чужих мыслей, соображений и предостережений, тюрьма, в которую я заключена? По твоей вине мир обесцвечивается и химерой кажется моя душа и все то, во что я верила всего два дня… Оно рассеялось точно мираж, весна моей души увяла, все, что вспыхнуло во мне, померкло, онемело, обернулось ложью, и я снова очутилась там, где была…
Георгий МишевДачная зона
Орешник густо рос вдоль забора, пряча от посторонних глаз деревянную дачку Лазарова. Даже тарахтенье его машины, процеживаясь сквозь шершавые листья, звучало глухо, словно издалека. Отчетливо послышалось лишь, как звонко чмокнули поршни перед тем, как заглохнуть мотору, и этот звук, рожденный слепыми силами инерции, резанул чуткое ухо автомеханика.
«Рано выключает зажигание, варвар, — подумал Йонко Йонков. — Не может пять секунд подождать, пока машина успокоится… Бог его знает, что там сейчас делается с подшипниками, поршнями, коленчатыми валами…»
Он стоял, опершись на топор, и смотрел на орешник, за которым мелькнула куртка варвара-соседа. А вскоре услыхал его голос.
— Привет соседу!
В руке у Лазарова поблескивала коричневато-зеленым бутылка коньяка.
— Не сейчас, Лазаров, не сейчас… — попробовал отказаться Йонко. — Вечером, попозже… Некогда.
— Обижаешь! — произнес сосед, отвинчивая металлическую пробку. — Повод больно серьезный.
Лазар Лазаров — старый холостяк — состоял сплошь из эгоизма и твердых жизненных правил, противиться ему было бессмысленно. Лучший способ отвязаться — сразу же, пусть хотя бы для виду, принять его условия.
Йонко выпрямился, отложил топор, но, прежде чем шагнуть навстречу соседу, оглянулся на женщин. Жена и свояченица по-прежнему хлопотали в летней кухне. Жена отбивала антрекоты, стараясь держаться подальше от огня, чтобы не попортить прическу, из-за которой проторчала полдня в городе у частницы-парикмахерши. Свояченица самоотверженно взяла на себя черную работу: резала лук, раздувала угли или обходила с шумовкой кипевшие на плите кастрюли. Она повязалась полиэтиленовым хирургическим фартуком, казавшимся узким на ее крупном, неуклюжем теле никогда не рожавшей женщины…
— Воздух-то какой! — воскликнул Лазар Лазаров, поверх кустов чертополоха протягивая Йонкову стакан, и шумно втянул воздух носом. — Как говорит наш главный механик: «Наполняй кислородный баллон и приступай к сварке!»
Воздух дачной зоны, смешанный с парами коньяка, приводил его в восторг.
— Ну, коль настаиваешь… Поглядим, что за питье… — сказал Йонко Йонков, подымая свой стакан.
Коньяк светился сквозь стекло ленивым осенним светом.
Но не только светился — обжигал тоже. Огонь лизнул его язык, перекинулся на веки, и Йонков зажмурился, будто от смеха.
И в самом деле рассмеялся:
— Ты что ж это? Угощать — угощаешь, а по какому такому поводу — не говоришь… Может, груз подхватил по дороге?
— Какой еще груз? — не понял Лазаров.
— Почем я знаю… Ты у нас холостяк, всегда может на дороге что-то попасться… Запихнул в машину и…
Он опять хохотнул, хотя ему стало не по себе оттого, что пришлось растолковывать свою шутку. Сосед был из тех, кому любую остроту надо терпеливо разжевать, иначе до них не доходит…
— А-а… — протянул Лазаров. — Нет, ничего похожего! Я только из Габрова вернулся… Экзамен толкнул, представляешь? Самому Кареву! А если учесть, что вызубрил я только шестьдесят вопросов, а остальные — кое-как, прошелся по верхам…
Вот уже несколько лет, с тех пор как они стали соседями по дачному поселку, этот человек рассказывал Йонкову, как он учится на заочном. Пока он не купил машину, он описывал свои поездки в поездах и автобусах, нервотрепку в гостиницах и общежитиях, каждый экзамен, зачет или коллоквиум. Подобно тому как иные полуграмотные крестьяне на протяжении всей жизни рассказывают о своем участии в той или иной войне — самом значительном событии их биографии, так для студента-заочника учеба была длительной позиционной войной, придававшей смысл его существованию на белом свете.
— Выходит, конец! — Йонко специально подчеркнул слово «конец», чтобы избежать подробного рассказа с самого начала. — Это ведь последний?
— Последний — не последний, но очень страшный… Знаешь, какой зверь этот Карев? Все Габрово от него стонет… Из-за одной ошибочки, будь хоть самая пустячная, говорит: «Нет, дорогой товарищ, придется нам еще разок сойтись на ринге…»
— Трудная, выходит, штука — заочное образование, — сочувственно проговорил Йонко, возвращая стакан. — Я — все, больше не наливай… Коньячок — что надо, кабы время было, сесть бы в тенечке… Но мне до вечера еще сто дел своротить нужно…
Он нарочно нанизывал слова, чтобы увести разговор в другом направлении, но Лазаров уже не слушал его, потому что вновь стоял на ринге против того зверя, от которого стонало все Габрово.
— Я последним пошел сдавать, всех переждал, думаю: с утра экзаменует, выдохнется, не так лютовать будет. Не тут-то было! У него, душегуба, термос с собой, бутерброды… Я тяну билет, а он сидит жует, потом догадался, развернул бутерброд, мне протягивает. Хлеб творогом намазан, сверху желток, красным перцем посыпано. «Фирменное блюдо, — говорит, — попробуйте, если понравится, дам рецепт».
— Творог с яйцом? — задумчиво переспросил Йонко. — Моя Стефка тоже, бывает, такие делает. Ничего, есть можно. Если еще сверху лучку накрошить, так и вовсе…
— Поскольку, говорит, экзамен, я без лука, — объяснил Лазаров. — Перед студентками неудобно…
— Неудобно, — согласился Йонко. — На экзамене неудобно.
— Отвечаю на первый вопрос, то-се, слушает, не останавливает. Приступаю ко второму, он говорит: «Ты мне только схему начерти. Начертишь — больше спрашивать не буду…» А схема — язви ее душу… Эм-один, эм-два, положение при движении, фокус эф и фокус эс, и все это деленное на эн… Воз мела испишешь!
— Ц-ц-ц, — качая головой, поцокал языком Йонко и передвинул сигарету в другой угол рта. Незажженная сигарета уже до половины отсырела. Второй год он их только слюнявил.
Пока заочник чертил свою схему, он через его плечо рассматривал соседский участок. Это был заброшенный кусок земли, поросший репьем и ломоносом, посреди которого стоял бывший пивной ларек, по дешевке купленный в торге и превращенный в жилье. Даже издали было видно, что его владелец не слишком заботится о своей недвижимой собственности. Отделанные пластиком стены местами облезли, некрашеные оконные рамы были цвета вымоченного дерева, в котором не осталось и капли смолы. А на крыше темнело треугольное слуховое окно, которое всегда раздражало Йонкова, когда попадалось ему на глаза.
— Убрал бы ты его, — сказал он сейчас соседу.
— Ты про что? — спросил заочник, все еще мысленно сжимавший в руке кусок мела.
— «Про что»… Про слуховое окошко… Кто их теперь прорубает? Может, филинов надумал разводить и сов?
— У меня там пара голубей живет… — сказал Лазар Лазаров.
— Голубей! — с презрением произнес автомеханик. — Что филины, что голуби — все одно!.. Я бы на твоем месте давно б заколотил…
— Руси Русев — тот заколотил…
Участок Руси Русева находился через несколько дворов от них.
— Умный человек потому что, — сказал Йонков. — Умный человек не станет терпеть такую дыру у себя на крыше, чтобы домовые шумели над головой.
Возле кухни что-то стукнуло. Свояченица мыла у колонки большую пятидесятилитровую кастрюлю, в которой должен был готовиться фаршированный перец. В распахнутый вырез блузки выпирала ее мощная грудь.
— Что у вас там? — спросил Лазаров, повернув голову к колонке. — Возня, стряпня… Кастрюли, противни… Как на свадьбу… Неужели ваш Фео меня обскакал?.. Нынешняя молодежь — она ведь много не раздумывает, у них это быстро…
Сосед болтал просто так, ничего не имея в виду, но Йонкову были неприятны эти шуточки по поводу женитьбы сына. Фео исполнилось восемнадцать, призывник, в понедельник уходит в армию, потом предстоит институт, так что вести такие разговорчики рановато.
«Так и будет молоть, раз я стою и слушаю…» — подумал он и медленно зашагал к женщинам. А заочник по-прежнему стоял у изгороди, ловя носом долетавшие с кухни ароматы. Следовало все же объяснить ему, что у них сегодня вечером, пригласить, хотя Йонков не сомневался, что тот явится и без приглашения.
— Ужин у нас, сосед!.. Проводы в армию, яловая свадьба, как некоторые называют… Считай себя приглашенным!
И поспешил отвернуться, чтобы не видеть благодарной улыбки Лазарова.
На траве перед домом в два ряда стояли столы. Вдоль них — скамейки из сосновых досок, которые он наскоро сколотил, потому что стульев не хватало. Теперь уже можно было убра