Современные болгарские повести — страница 51 из 81

— Да оно конечно, но если б песочку…

— Засыпка, Свояк, она никогда не лишняя… Ты слушай меня. Дорожку, скажем, надумаешь проложить, опять же без щебенки не обойтись.

— Руси Русев как раз цементовые и проложил… На винограднике, в междурядьях. И перекапывать теперь не надо… Я тебя как-нибудь свожу поглядеть… Забетонировал виноградник, только у самых стволов маленько земли оставлено, пятьдесят на пятьдесят… За полчаса два декара обработать можно… Я, говорит, додумался до этого, глядя, как в городе вьющийся виноград растет… Вокруг асфальт да булыжник, а он выдерживает… Раз такое дело, надо и мне у себя испробовать. Испробовал — и получилось… Правда, Руси диспетчером работает на бетонном узле, у него этого бетона в любое время хоть залейся…

— На всякий случай… — озираясь, сказал Свояк. — Если речь зайдет… Ты меня в глаза не видал. Ясно?.. С карьера, скажешь, привезли, а со Свояком у нас отношения неважные, и так далее, тебя учить не надо…

Он вдруг умолк, уставив пристальный взгляд поверх ограды: по другой стороне улицы шел, слегка сутулясь, человек с домотканой деревенской торбой на спине.

Это был Иван Первазов.

— Он это, он, чтоб его… — пробормотал Свояк, и из его глотки вырвался неожиданно громкий крик: — Первазов! Говорил я тебе, чтоб не смел тут ходить!.. Смотри, проломлю башку!

— Свояк!.. — Йонко Йонков встал перед ним, загораживая от его глаз человека с мешком, чтоб укротить его злобу… — Пускай себе идет, не обращай внимания…

— Предупреждал я его, чтоб не ходил тут!

— Что значит «предупреждал»… А где ему ходить? Дорога общая, что вы как дети малые…

Однако шофер никак не мог прийти в себя, он привставал на цыпочки, заглядывал поверх его плеча — похоже, Первазов еще не прошел и продолжал возбуждать его ярость. Йонков обернулся. Первазов не только не ушел, а вернулся на несколько шагов назад и хмуро смотрел на них. Потом зубы его сверкнули, и мгновением позже, вдогонку сверканью, долетели слова:

— Чего орешь? Думаешь, напугал?.. Как бы не так!

— Первазов, я тебя предупреждал!.. Потом не говори, что не предупреждал!

Попав под перекрестный огонь, Йонко Йонков не знал, что предпринять, как утихомирить их.

— Проходи, Иван, проходи! — крикнул он через изгородь. — Как маленькие, честное слово… Люди слушают… Так вы никогда не договоритесь…

— Договариваться? С ним?! Ни в жисть! — рычал Свояк.

— Угрожать мне будет, «предупреждать»!.. — Первазов суетливо топтался на месте. — Не выйдет! Я свидетелей приведу! Они знают, они с первого дня все знают, докажут правду-то…

— Это кто свидетелей приведет? Ты что ль?.. Тоже мне, «свидетели»! Суд документам поверит или твоим паршивым свидетелям?..

— Хватит вам, в самом деле! Слышишь, Свояк?.. — Йонков пытался утянуть его в глубь двора, подбежала Свояченица, и вдвоем они, шаг за шагом, заставили его отступить по дорожке между кустами роз.

— «Свидетели» у него!.. Ты ему документ предъявляешь по всей форме, заверенный, с гербовыми марками, а он свидетелей приводить будет… Да я им…

— Минчо, перестань!.. Минчо!.. — Свояченица, чтобы разжалобить мужа, скулила, повиснув у него на руке, и это все решило: ему было трудно отстранить ее крупное тело.

В конце концов удалось усадить его на скамейку, спиной к изгороди. Йонко откупорил одну из бутылок, остужавшихся в кадке со льдом. Свояк запрокинул ее, зажмурился, пиво выплеснулось ему в горло. И подействовало на него, как холодная вода на перегревшийся радиатор.

— Вот, вот, выпей, успокойся… — приговаривал Йонков. — Куда это годится?.. На всякого дурака внимание обращать! Да ты завтра со злости можешь ему заехать, а потом что?.. Сиди из-за него…

— И заеду! — уже несколько спокойнее произнес Свояк.

— И отсидишь… А чего ради, спрашивается?

— Пусть не лезет!.. Говорил я ему, чтоб другой дорогой ходил?..

— Да какой другой?.. Нету другой, сам прекрасно знаешь… Все тут ходят, и он пускай ходит, как ты можешь приказывать, где ему ходить…

— А вот могу!

— Ты, Минчо, как заведешься, у меня просто сердце разрывается… — снова вмешалась Свояченица. — Поставь себя на его место… Сколько камней человек повытаскивал, сколько деревьев фруктовых посадил, домишко поставил… Тяжело ему сразу вдруг со всем распроститься…

— Замолчи! — Свояк с необыкновенным проворством залепил ей пощечину. — Ты кому жена — мне или ему?.. Если он тебе так мил, иди, записывайся в свидетельницы…

* * *

— Пойдем, сестра!

Стефка подхватила ее под руку и повела на кухню. Хорошо зная нрав Свояка, она опасалась, что, если не увести сестру, скандал разгорится еще пуще. А уж когда-когда, но сегодня скандалы были ей ни к чему…

Целых восемнадцать лет ожидала она сегодняшнего празднества — с того раннего летнего утра, когда Неда Горанова, акушерка, наклонилась к ней и сказала: «Молодец, бабонька! Дали мы стране еще одного солдата!», а по родильному отделению разносился победный крик «солдата», и вплоть до сегодняшнего дня, когда она собирала сыну его солдатский чемодан. Много схожего виделось ей между этими двумя событиями, отделенными друг от друга восемнадцатью годами. Тогда Неда Горанова перерезала ножницами пуповину, отделяя мальчика от теплой материнской утробы, а теперь крышка чемодана, захлопываясь, словно обрывала вторую пуповину, связывавшую сына с матерью: мальчик покидал второе свое гнездо, дом, согретый материнской любовью, ее страхами и заботами… И это расставание казалось ей окончательным, последним. Даже если, отслужив, он и возвратится домой, расстояние между ними будет слишком велико, чтобы пытаться его сократить. Иные силы вступят в действие, ослабляя магнетическую силу матери — магнетизм той женщины, которая отнимет его навсегда…

Стефка напоследок часто раздумывала о будущей женитьбе Фео. Сегодняшний ужин представлялся ей как бы генеральной репетицией свадьбы. Понайдут родные, соседи, заиграет музыка, все будут есть, пить и веселиться, а она повесит на плечо каждому небольшой подарок на память об этих прощальных часах, о которых сама она будет помнить оба года сыновней службы, да и после тоже. Свадьба Фео… Много размышляла она об этом событии, самом радостном в жизни болгарина, одном из трех наиболее важных событий, в которых ты можешь принять участие и потом помнишь всю жизнь…

Фео был еще совсем крохой, когда она стала проявлять интерес к свадьбам. Они с мужем несколько раз бывали посажеными отцом с матерью на свадьбах у знакомых, а на свадьбах родных она всегда была самой почетной гостьей. Она не пропускала ни одной свадьбы по соседству, да и вообще где придется. Стефка родилась в деревне и с самого раннего детства запомнила пышные предвоенные свадьбы с двумя оркестрами, с длинными вереницами бричек и подвод, где сидело множество гостей, с подарками, с горами приданого, которые покачивались сзади, многодневную шумную гульбу под неумолчный грохот барабанов, возвращавших размеренную деревенскую жизнь к языческим празднествам незапамятной старины… Свадьба, свадьба… Если человек не помнит, как появился на свет, и не знает, когда суждено ему уйти из жизни, то хоть свадьбу свою он должен помнить…

Позднее, уже в городе, когда они с Йонко решили пожениться, времена были более скромные: расписались в совете, угостили свидетелей и родных бутылкой коньяку и конфетами «марципан», крестная подарила ей шелковую комбинацию, а у Йонко на работе купили им в складчину подвесной прибор для соли, перца и других приправ… Так водилось в ту пору. Но по спирали лет опять вернулись былые шумные свадьбы — на этот раз на вереницах легковых машин с немецкими целлулоидными куклами на радиаторе, с длинными ожерельями из банкнот — за неимением золотых монет, с сотнями гостей за столами, где сваты и свидетели размахивают сберкнижками, странички которых означают машину или двухкомнатную квартиру…

Фео учился уже в старших классах гимназии, а Стефка все изучала новые городские обычаи, подсчитывала число гостей, запоминала, какие подарки делает свекровь, какие — посаженая мать, как накрывают на стол и откуда нанимают повара готовить особые свадебные блюда… Накопленные сведения придавали ей спокойствие, уверенность в том, что не опозорится она перед людьми, доведись хоть нынче справить сыну свадьбу, потому что она уже выучилась встречать гостей, подымать им настроение, уравновешивать противоборствующие силы — редкая способность, на которой основывалось благополучие и в ее собственной семье.

Она и проводы сына в армию затеяла для того, чтобы лишний раз удостовериться, что эта ее способность — не плод воображения. Сначала и сама она, и муж колебались: может, лучше эту тысячу, а то и две тысячи левов, которые они выкинут за несколько часов, внести, скажем, на имя сына на книжку, сэкономить, чтобы он, когда понадобится, потолковее потратил их?.. Кому нужно это расточительство — такая прорва еды и питья, специально нанятые музыканты, столько подарков — будто провожали призывника прямиком на поле брани, почти не надеясь на благополучное возвращение… Само собой, никому не было бы нужно, не живи они в этом городе и среди этих людей. Потому что Георгиева, к примеру, аж в Сухиндол махнула и привезла оттуда двести литров вина, чтоб проводить в армию своего Красимира; Цановы созвали гостей на коктейль в баре Балкантуриста, а Пенчева раскошелилась на три тысячи котлет и поставила угощенье всей мебельной фабрике, как будто Пенчев там директор, а не какой-то жалкий счетоводишка с зарплатой в сто двадцать левов… А Йонковы чем хуже? Или сын у них хуже ихних сыновей?.. Уж извините! Фео — староста в классе, и средний балл у него в аттестате шесть без нескольких сотых, его уже в Свиштове в институт приняли, а Красимир Георгиев срезался на внешнюю торговлю, а через два года тем более срежется, потому что армия — она, может, учит мужеству, а вот по части внешней торговли…

— Ты что улыбаешься, Стефка? — Сестра, подняв голову от противня, смотрела на нее.

— Да так, что-то весело стало… — ответила она.