— Вы Анастас? — спросил он смущенно.
Анастас был коллегой Сашко, он и дал ему ключ.
— Нет, я не Анастас, — сказал Сашко. — Но Анастас уверял, что в это время здесь никого не будет.
Юноша смутился еще больше, растерянно поправил очки и, украдкой заглянув в комнату, зашептал:
— Анастас ошибся, а мне его сосед по комнате сказал, что никого… Такое совпадение…
После чего ни к селу ни к городу протянул руку и сказал:
— Очень приятно, Николаев.
Сашко машинально пожал протянутую ему руку.
— Приходите через полчаса… — шептал Николаев. — Минут через сорок…
К тому же в коридоре, в который выходили двери многочисленных студенческих комнат, какая-то молодая женщина развешивала пеленки и детское бельишко и смотрела на них с нескрываемым презрением…
— Они даже фургон у нас отняли, — сказала Таня. — Помнишь?
Сашко помнил — бескрайнее поле, звенящее от солнца и света. По благоухающей траве, по грудь в ранних травах и маке, бежит собака. Она несется по траве, обезумев от счастья, от избытка сил, от того, что она живет, опьяненная солнцем и свободой… Вертится волчком, бешено катается по земле, гоняется за своим хвостом, потом опять бежит по траве, тяжело дыша, тонет в ней, раздвигает ее грудью. Танины руки ворошат ему волосы, ее глаза поблескивают сквозь спутавшиеся волосы. Ее тело светится в полумраке фургона. Задохнувшись, они погружаются друг в друга, разрываемые болью и счастьем… И вновь ищут друг друга, и вновь их захлестывает горячая волна счастья, им не хватает воздуха, в висках бешено стучит кровь… А потом они опять смотрят на собаку, обезумевшую, опьяненную счастьем собаку, которая все еще бегает по весенней траве, прыгает, носится стрелой по полю…
Они нашли этот фургон на окраине города, возле старых деревьев; за ними начиналось поле, на котором виднелись следы котлованов и на вскопанной недавно земле уже цвели маки и зеленела весенняя трава. Им казалось, что фургон принадлежит им, что его полумрак защищает их, что они в нем совсем одни.
Но это продолжалось всего неделю.
После подъехали грузовики, рабочие прицепили фургон к огромной «татре», и она скрылась из виду, покачиваясь в траве, как черепаха.
Сашко встал с кровати, подошел к Тане, повернул ее лицом к себе.
— Послушай, — сказал он. — Ты знаешь, что важнее другое…
— Знаю, — ответила Таня. — Ну и что? Я знаю это уже два года, знаю с тех пор, как мы познакомились. И что из этого? Я тоже тебя люблю, и что? Как мы осуществим нашу любовь, где? Каким образом? Ведь она и действие, она и наша жизнь вдвоем, а не только состояние. Я хочу быть с тобой, я готова ради тебя на все, а дальше что?
— Как что? — удивился Сашко. — Как что?!
— Это ничего не меняет, ты понимаешь? То, что ты — честный, отзывчивый, светлый, как говорит та старушка, тоже ничего не меняет. Этого недостаточно. Это чудесно, я потому и люблю тебя, но этого недостаточно.
— Чего ты еще хочешь? — Он пристально посмотрел на нее.
— Неужели ты не понимаешь, что я хочу жить с тобой сейчас, пока я молодая, пока мне хорошо с тобой, пока я могу тебя любить. Когда мне будет сорок, я не смогу тебя любить, тогда все будет по-другому, и я буду другая, и ты… Я знаю, ты будешь работать, я работаю и откладываю, я знаю все, о чем принято говорить в подобных случаях. Ну и что? Я не могу себя законсервировать и проснуться, когда мне будет сорок лет… или пятьдесят… когда у нас, наконец, будет свой дом, дети, и мы сможем покупать картины и спокойно любить друг друга… Все говорят «завтра, потом, в будущем»… Ты тоже… Но эти годы, с которыми уйдет моя молодость, кто мне их вернет? Кто отдаст их нам обратно?.. Скитания по углам, мансардам, скандалы с хозяевами и соседями, эта проклятая необходимость стискивать зубы, этот постоянный шепот… Не хочу шептать, понимаешь? Когда я тебя люблю, я не хочу шептать, и после этого не хочу, не хочу больше шептать…
В старом доме было тихо, солнце светило в окна, какая-то пчела забралась между стекол, жужжала и напрасно старалась оттуда выбраться.
— Люби меня, говоришь ты, остальное не важно. Но ведь через десять таких лет, с мансардами и хозяевами, любовь пройдет. Не строй себе иллюзий: если мы будем жить так, через десять лет, через пять нам не захочется друг на друга смотреть и каждый из нас будет обвинять другого, что тот испортил ему жизнь. Все это я каждый день наблюдаю у себя дома, слышу своими ушами и не могу больше выносить; то начинает мама, то — отец; это ад, ты даже не можешь себе представить. А знаешь, как они любили друг друга, как у них все начиналось, как они хотели быть вместе… Я смотрела фильмы, в которых девушка отправляется за любимым на край света, но все фильмы заканчиваются перед свадьбой… Ты понимаешь, я не хочу жить так, как живут мои родители, как живет половина моих знакомых, я не могу. Я предпочитаю любить тебя сейчас и исчезнуть, чем возненавидеть тебя через пять лет. Не хочу заказывать ключ каждый раз, когда захочу тебя поцеловать….
Сашко глядел на ключ, лежащий на столе, там, где его оставила Таня, — лучи недолгого солнца переместились, и теперь он был в тени.
А потом все пошло как прежде, только он все чаще замечал горькие морщинки у Таниного рта, и слова ее были как будто прежние и в то же время не те; он искал в них скрытый смысл, упрек, но не находил, и это мучило его еще больше.
— Люби меня и не думай о завтра, — говорила Таня. — Завтра меня с тобой не будет. И этот ключ мне не нужен, он — ниоткуда, если хочешь, повесь и его себе на шею. И не расстраивайся, ты не виноват. Но и я не виновата: разве это преступление, что я хочу, чтоб у нас был дом, чтобы мы путешествовали, и все это сейчас, пока мы молоды? Разве это преступление, что я хочу иметь два платья, а не одно, что хочу поехать с тобой на море в конце августа?.. И жить там долго, целый месяц, лежать на скалах, погружаться в зеленую воду, целовать тебя вечером… Разве это преступление?
— Преступление то, что ты хочешь получить все сразу, — говорил он. — Ничего не поделаешь, придется ограбить почтовое отделение.
Но шутка повисала в воздухе, ей не удавалась преодолеть расстояние меж ними.
— Мужчина может начать все сначала и в сорок лет, а женщина — нет. Для нее будет слишком поздно, — сказала она ему однажды вечером и больше не проронила ни слова на эту тему.
А время шло, пролетали месяцы, наступило лето. По тротуарам заскользили длинные тени от деревьев, сквозь зеленые листья каштанов пробивалось солнце, и свет слепил глаза. Дни стали длинными и жаркими. Сашко должен был ехать с однокурсниками в трудовой лагерь.
Он долго думал, как ему быть, и не мог ничего придумать. В конце концов набрался храбрости и пошел к врачу — решил симулировать несколько болезней и хоть на одной из них выехать.
Врач раскусил его уже на второй минуте.
— У вас нет самых элементарных способностей, — заявил он. — Даже симулянту нужен небольшой талант. Хотя в данном случае он ничего бы не изменил — я вижу насквозь всех симулянтов, независимо от того, талантливы они или нет.
— Да, в симулянты я не гожусь, — согласился Сашко, — это ясно.
— Симулянты мне неприятны как таковые, — сказал врач с отвращением. — Мне неприятно даже смотреть на вас. Берите одежду — оденетесь там, в коридоре. Я никому не скажу.
— Все дело в том, — сказал Сашко, — что мой отец всегда был очень занят — целыми днями мешал бетон, сколачивал леса, клал кирпичи и так и не успел поднакопить денег. В то время как другие, словно пчелки, собирали по монетке и наполняли гипсовые и прочие копилки, он работал и содержал семью, построил нам комнату, потом — кухню, через пять лет еще одну комнатушку, потом сарай. Кормил детей, учил их… Понимаете? И теперь у меня нет денег, чтобы поехать со своей девушкой на море. Да и для других целей.
— У меня тоже нет, — ответил врач. — Но я не симулирую.
— Видите ли, доктор, вы меня не поняли. Я хочу смотаться из лагеря, чтобы поработать, понимаете? Я каждое лето работаю и зарабатываю. Я не собираюсь плевать в потолок, пока другие будут работать. Не беспокойтесь, я еще в детстве приобрел трудовые навыки. Но в этом году что-то уперлись, никого не хотят освобождать. Вот почему я пришел к вам…
— Это другое дело, — согласился врач, — если, конечно, все обстоит так, как вы говорите. Но это ничего не меняет. Ваши намерения делают вам честь, но поговорим по-мужски. Я несу ответственность. Если вас накроют, влипнем мы оба, и прежде всего — я. Кроме того, в нашей профессии существуют принципы, а вы заставляете меня их нарушать, лгать… Некрасиво, я не могу пойти на это.
— Меня ни за что не накроют, — сказал Сашко. — Я буду искать воду на участках. Кто же меня накроет?
— Неужто? — заинтересовался врач. — А как вы будете искать воду?
— Буром. Небольшой частный бур, три человека с безупречной репутацией, все — хорошие производственники, один из них — друг моего отца; одно время они работали вместе, а сейчас он на пенсии. Он вроде бы отвечает за бур, его зовут дядя Ламбо.
— А когда вы находите воду? — спросил врач.
— Что — когда находим воду? Бросаем вверх шапки от радости.
— Я хотел спросить, делаете ли вы потом колодцы и колонки?
Сашко объяснил, что не знает, так как еще не начал свою трудовую деятельность в качестве бурильщика, но может узнать, если доктора это так интересует.
Врач задумался на мгновение, побарабанил пальцами по столу и посмотрел на Сашко.
— Девушка красивая? — неожиданно спросил он.
— Какая девушка? — не сразу понял Сашко.
— Та, из-за которой вы симулируете.
— Для меня — да, — ответил Сашко. — Не была б красивая, я не пришел бы сюда.
— Так, так, — задумчиво произнес врач. — У меня беглое представление об этих вещах…
Потом вынул из ящика письменного стола бланк, заполнил его и протянул Сашко.
— Счастливо поработать, — сказал он. — Видишь ли, у меня есть маленькая дача на «Пределе», почти у самого леса. Я давно мучаюсь со шлангами, каждый — по триста метров, абсолютно ненадежное дело. А в выходные дни их перерезают туристы — развлечения ради. Я рассчитываю на тебя и твой бур… Так как?