Пятна скорее не красные, а коричневые, потому что, засыхая, кровь меняет цвет. Но это кровь. Можно отмахнуться, решив, что Уилл порезался во время бритья, Тейт поцарапал колено, или — в худшем случае — порезались (возможно, специально) Отто или Имоджен. Но крови слишком много. Не просто одно или несколько пятен — полотенце пропиталось ею насквозь.
Роняю полотенце на пол.
Сердце колотится где-то в горле. Чувствую, что не могу дышать. Дыхание перехватывает.
Поспешно выпрямляюсь; кровь приливает обратно в затекшее тело. И остается там вместо того, чтобы вернуться в мозг. Голова кружится, мир вокруг расплывается, перед глазами танцуют черные точки. Опираюсь о стену, чтобы удержать равновесие, и медленно оседаю на пол. И сижу, не видя перед собой ничего, кроме окровавленного полотенца. Не прикасаюсь к нему, потому что на нем точно остались следы ДНК.
Кровь Морган, отпечатки пальцев ее убийцы. А теперь и мои отпечатки…
Не знаю, откуда это окровавленное полотенце у нас в доме. Кто-то его сюда подбросил. Вариантов немного.
Теряю счет времени. Я столько просидела на полу прачечной, что слышу шаги в доме. Сначала быстрые, легкие — Тейт. Потом тяжелые — Уилл.
Сейчас мне пора быть в душе. Собираться на работу. Уилл замечает, что меня нет в спальне, и тихо зовет:
— Сэйди?
— Сейчас иду, — с трудом произношу я. Хочется показать ему окровавленную находку, но нельзя: рядом с мужем, на кухне, Тейт. Слышу, как сын просит французский тост. Полотенцу придется подождать. Прячу его под стиральной машиной, где его никто не найдет. Жесткая от крови ткань легко проскальзывает под днище.
Нехотя встаю и плетусь на кухню, борясь с тошнотой. В одном доме со мной живет убийца.
— Где ты пропадала? — интересуется Уилл.
— Стирала. — Вот и все, что удается выговорить в ответ, на одном выдохе. А потом перед глазами снова танцуют черные точки.
— Зачем?
Объясняю, что грязного белья скопилось слишком много.
— Это было совсем необязательно. Я и сам постирал бы.
Муж лезет в холодильник за молоком и яйцами. Да, я знаю, что рано или поздно он все постирал бы. Как всегда.
— Я просто хотела помочь.
— Выглядишь не ахти, — замечает Уилл.
Крепко держусь за дверной карниз, чтобы не упасть. Очень хочется рассказать мужу о подброшенном кем-то в корзину для белья окровавленном полотенце. Но я сохраняю молчание ради Тейта.
Слышу вопрос сына:
— Что не так с мамой?
— Мне что-то нехорошо. Расстройство желудка, — выдавливаю из себя.
Уилл подходит и кладет ладонь мне на лоб. У меня нет жара, но кожа все равно горячая и липкая.
— Пожалуй, прилягу. — Хватаюсь за живот и ухожу. По пути на второй этаж к горлу подступает тошнота, и я тороплюсь в ванную.
Мышка
Мышка замерла в ожидании, когда на первом этаже откроется дверь спальни и Фальшивая Мама придет за ней. Девочка испугалась, хотя и не была виновата. Никто не может удержаться от чиха.
Ноги дрожали от страха. Зубы стучали, хотя озноба она не чувствовала.
Мышка понятия не имела, как долго ждала на лестнице. Сосчитала почти до трехсот, но дважды сбилась, и пришлось начинать сначала.
Фальшивая Мама так и не появилась, и Мышка подумала, что, наверное, она не услышала чих, потому что крепко спала. Девочка не представляла, как такое возможно — звук был очень громким, — но поблагодарила за это небеса.
Она прокралась к себе в комнату и забралась в кровать. Лежа в постели, как обычно, поговорила с Настоящей Мамой. Рассказала ей, что сделала Фальшивая Мама: сделала больно Мышке и Мистеру Медведю. Рассказала, как ей было страшно. Как хочется, чтобы отец вернулся домой. Рассказала мысленно. Отец не раз повторял, что девочка сможет поговорить со своей мамой, когда захочет, и та услышит, где бы ни была. Мышка так и поступала — постоянно беседовала с ней.
Правда, иногда она заходила дальше и фантазировала, что мама отвечает ей. Представляла, что они беседуют друг с другом в одной комнате — совсем как с отцом. И хотя все это было не взаправду, потому что Мышка никак не могла знать, что ответила бы Настоящая Мама, девочка чувствовала себя не так одиноко.
Какое-то время Мышка ощущала приятную сытость в животе. Хотя, конечно, три сдобные печенюшки никак не тянули на полноценный ужин. Девочка знала, что надолго их не хватит, но пока была рада и этому.
Пока она могла спокойно спать.
Сэйди
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает муж, склонившись надо мной.
— Не очень. — Во рту по-прежнему привкус рвоты.
Он велит мне поспать подольше. Обещает сообщить на работу, что я заболела, и отвезти мальчишек в школу. Присаживается на краешек кровати и поглаживает по голове. Хочется рассказать про полотенце, но опять не получается: совсем рядом по коридору дети собираются в школу. Вижу через открытую дверь спальни, как они заходят в ванную, входят и выходят из своих комнат.
Но вот оба сына у себя комнатах за пределами слышимости. Кажется, пора.
— Уилл… — начинаю я. И тут в спальню вбегает Тейт и просит отца помочь найти любимые носки. Уилл перехватывает мальчика раньше, чем тот запрыгнет с ногами на кровать.
— Что? — Он поворачивается ко мне.
— Неважно, — качаю я головой.
— Точно неважно?
— Да.
Уилл с Тейтом отправляются на поиски пропавших носков. Муж оглядывается через плечо и еще раз советует выспаться. И закрывает за собой дверь.
Расскажу потом.
Слышу, как Уилл, Отто и Тейт ходят по дому. Снизу, через вентиляцию, до меня доносится их повседневная болтовня о бутербродах с ветчиной и сыром и тестах по истории. Тейт загадывает загадку, на которую — о, боже! — отвечает Имоджен. Оказывается, ей известно, что в одноэтажном голубом доме, где все голубое — стены, пол, стол, стулья, — не голубая только лестница. Потому что лестницы там нет.
— Откуда знаешь? — удивляется Тейт.
— Догадалась.
— Отличная загадка, Тейтер Тот[408], — хвалит мальчика Уилл. Тейтер Тот — прозвище Тейта, придуманное мужем. Он торопит сына найти рюкзак, пока они не опоздали в школу.
Снаружи свирепствует ветер. Хлещет по дощатой обшивке дома, угрожая сорвать. Внутри стало холодно, до дрожи. Никак не получается согреться.
— Давайте уже, ребята, — зовет Уилл.
Встаю, подхожу к двери и слышу, как Тейт обшаривает шкаф в поисках шапки и ботинок. Слышу в прихожей голос Имоджен. Она едет на паром вместе с ними — уж не знаю почему. Может, дело только в погоде, но я вижу в этом какую-то насмешку: Уиллу позволено подбросить ее до парома, а мне — нет.
Слышу топот — словно пробежало стадо буйволов. Входная дверь открывается и захлопывается, и наступает почти полная тишина. Единственные звуки — шипение котла, журчание воды в трубах да ветер, бушующий снаружи.
Только когда все уходят, встаю с кровати и выбираюсь из комнаты. В коридоре мое внимание сразу привлекает какая-то вещь. Точнее, две. Прежде всего, это кукольные глаза-бусинки. Они принадлежат той самой кукле Тейта, которую я недавно нашла в прихожей. Той, которую он неохотно унес в свою комнату по приказу Уилла.
Игрушка примостилась на деревянном полу возле стены. Сидит на заднице в кукольных легинсах в цветочек и вязаном платье. Аккуратные вьющиеся косички до плеч, ручки сложены на коленях. Кто-то отыскал и ее потерянную туфлю.
Возле кукольных ножек лежат карандаш и бумага. Подхожу и поднимаю листок, внутренне подготовившись. Переворачиваю. На другой стороне именно то, что я ожидала. То же самое плачущее, расчлененное тело, как и на рисунке на чердаке. Рядом изображена рассерженная женщина, сжимающая нож. Свободное место заполняют черные пятна: то ли слезы, то ли кровь. А может, то и другое…
Интересно, лежало это все здесь рано утром, когда я относила белье вниз? Но тогда было темно, и я бы все равно ничего не увидела. А на обратном пути меня тошнило, я едва успела добежать до туалета — и тоже не заметила.
А Уилл видел перед уходом или нет? Хотя он подумал бы, что это кукла Тейта, а листок лежал чистой стороной вверх.
Находка пугает меня, потому что если автор рисунков — Отто, то у него большой регресс. Это своего рода защитный механизм, способ справляться с трудностями: вести себя по-детски вместо того, чтобы разобраться с проблемой. Психотерапевт не раз говорила мне, что порой я веду себя как ребенок, не желая решать взрослые проблемы. Возможно, Отто поступает так же. Но почему? С виду сын вполне доволен жизнью. Но он скрытный, я понятия не имею, что творится у него в голове.
Вспоминаю своего психотерапевта. Я ее не слишком жаловала. Мне не нравилось, что она заставляла меня чувствовать себя маленькой и глупой; что унижала меня, когда я делилась своими переживаниями. Вдобавок она путала меня с другими пациентами.
Как-то раз я опустилась в кожаное вращающееся кресло, скрестила ноги и отпила из стакана, который всегда стоял на столе. Психотерапевт, как обычно, спросила, что происходило в последнее время. «Расскажите мне, что у вас происходит». И не успела я ответить, как она начала советовать способы разорвать отношения с женатым мужчиной, с которым я якобы встречалась. Хотя я уже была замужем за Уиллом.
Я побледнела от стыда за другую клиентку, чей секрет она только что разболтала.
— У меня нет никаких отношений с женатым мужчиной, — объяснила я.
— А значит, вы уже расстались?
— Их никогда и не было.
Вскоре после этого я перестала к ней ходить.
Отто тоже посещал психотерапевта. Мы собирались продолжить терапию после переезда в Мэн, да так и не собрались. Думаю, пора ее возобновить.
Прохожу мимо куклы и спускаюсь вниз, прихватив рисунок.
На кухонном столе — тарелка с французскими тостами, на плите — кофейник с горячим кофе. Наливаю кофе, но не могу заставить себя ничего съесть. Когда подношу чашку к губам, мои руки дрожат, и кофе в чашке тоже дрожит.