— Мы вернулись в квартиру. Помнишь, мама? Влезли обратно в окно и пошли смотреть ножи, чтобы выбрать подходящий. И ты выбрала.
Сын рассказывает, что я остановилась на поварском ноже из-за его размера.
По словам Отто, после этого я достала точильный камень Уилла, заметив, что острый нож безопаснее тупого, и улыбнулась сыну. Затем сунула нож ему в рюкзак, в мягкий чехол для ноутбука, на самое дно. Застегнула рюкзак на молнию и подмигнула.
«Не волнуйся: необязательно попасть в жизненно важный орган. Достаточно задеть артерию», — так, если верить Отто, я сказала.
У меня сводит внутренности от одной мысли об этом. Свободная рука зажимает рот, желчь медленно поднимается по пищеводу. Мне хочется крикнуть «Нет!». Сказать, что сын ошибается. Что я никогда не говорила ничего подобного. Что он все выдумал.
Не успеваю ответить, как Отто продолжает: якобы перед сном я заявила ему: «Не позволяй никому смеяться над тобой. Если будет нужно, ты заставишь их всех заткнуться».
В ту ночь Отто спал гораздо лучше обычного.
Но утром засомневался. Испугался.
Меня рядом не было — я ушла на работу. Он позвонил мне. Этот момент я помню: мне пришло голосовое сообщение, которое я прослушала только вечером.
«Мам, это я. Мне очень нужно с тобой поговорить».
Но было уже поздно: Отто принес нож в школу. Слава богу, никто не пострадал. Слушая сына, я осознаю жутковатую вещь.
Он не считает все это выдумкой. Он правда верит, что это я сунула нож ему в рюкзак и что я солгала ему.
Ничего не могу с собой поделать: поднимаю свободную руку и провожу по сыновьему подбородку. Отто напрягается, но не отстраняется. На подбородке есть волоски, совсем немножко. Однажды они вырастут в бороду. Как же маленький мальчик, однажды порезавший себе большой палец бритвой Уилла, стал таким взрослым, что скоро начнет бриться?
Его волосы падают на глаза. Убираю их назад и вижу в глазах сына не обычную враждебность, а только боль.
— Если я причинила тебе боль, мне очень жаль, — шепчу я. — Я никогда не сделала бы это нарочно.
Лишь тогда Отто уступает. Выпускает мое запястье. Я быстро делаю шаг назад.
— Может, приляжешь? — предлагаю ему. — А я принесу тебе тост.
— Я не голоден, — бурчит он.
— А что насчет сока?
Сын игнорирует меня.
С облегчением смотрю, как он разворачивается и карабкается по лестнице к себе комнату — по-прежнему с рюкзаком на спине.
Иду в кабинет на первом этаже, закрываю за собой дверь, бросаюсь к компьютеру и открываю браузер. Захожу на сайт паромной компании, ища новости о задержках. Очень хочется, чтобы Уилл вернулся. Надо рассказать ему о нашем с Отто разговоре. Надо пойти в полицию. Не хочу больше ждать.
Если б не ужасная погода, я бы уже ушла. Сказала бы Отто, что у меня дела, и не возвращалась бы до самого прихода Уилла.
Когда я начинаю вводить текст в поисковике, высвечиваются предыдущие запросы.
У меня перехватывает дыхание. Эрин Сабин. Кто-то искал информацию о бывшей невесте Уилла. Наверное, у него ностальгия из-за двадцатой годовщины ее смерти.
Не могу устоять перед искушением и кликаю ссылку.
Вижу изображения и статью — отчет двадцатилетней давности о смерти Эрин. В статье есть фотографии, в том числе извлеченного из ледяного пруда автомобиля. Эвакуатор вытаскивает машину из воды, на заднем плане — грустные спасатели. Читаю текст. Все так, как и рассказывал Уилл. Эрин потеряла управление во время сильной вьюги — вроде той, что сейчас бушует здесь, — и утонула.
На втором снимке Эрин с семьей. Их четверо: мать, отец, Эрин и ее младшая сестра, которая на вид старше Тейта, но младше Отто. Лет десять-одиннадцать. Снимал явно профессионал. Семья стоит на улице на фоне аллеи деревьев. Мать присела на ярко-желтый стул, поставленный специально для фотографии. Остальные встали вокруг, девочки прильнули к матери.
Не могу оторвать взгляд от матери. Что-то в этой кругленькой женщине с темными волосами до плеч беспокоит меня, задевает за живое. Только не знаю, что именно. Что-то, витающее на периферии сознания… Что в ней такого особенного?
Как раз в этот момент начинают выть собаки. Слышно даже отсюда. Наконец-то им надоела вьюга и они хотят внутрь.
Встаю из-за стола, выхожу из кабинета, быстрым шагом направляюсь на кухню и распахиваю заднюю дверь. Выхожу на крыльцо и шикаю на собак, чтобы возвращались в дом, но они не слушаются.
Иду через двор. Обе собаки застыли в углу, словно статуи. Они что-то поймали — наверное, кролика или белку. Надо остановить их, пока не растерзали бедняжку. Мысленно уже вижу кровь зверька на белом снегу.
Двор в сугробах. Где-то намело целый фут, а кое-где снег едва припорошил траву. Ветер изо всех сил пытается сбить с ног. Пробираюсь по двору. Он большой, а собаки далеко: что-то теребят лапами. Я хлопаю в ладоши и снова зову их, но они все равно не идут. Косой ветер забрасывает меня снегом. Снег забивается в штанины и за ворот пижамы. Ноги в тапочках ломит от пронизывающего холода — не догадалась обуться как следует, прежде чем выйти.
Трудно хоть что-нибудь разглядеть. Деревья, дома, горизонт исчезают в снегу. Трудно открыть глаза. Интересно, как дети доберутся домой из школы?
На полпути даже подумываю повернуть обратно: не знаю, хватит ли сил дойти до конца. Снова хлопаю в ладоши и зову. Нет, не идут. К Уиллу сразу прибежали бы…
Заставляю себя не останавливаться. Дышать больно — воздух такой холодный, что обжигает горло и легкие.
Собаки снова лают. Последние двадцать футов одолеваю бегом. Они виновато смотрят на меня, и я ожидаю увидеть между их лап полусъеденный трупик животного.
Протягиваю руку, хватаю одну из девочек за ошейник и тяну к себе:
— Домой.
Наплевать, есть ли там растерзанная белка: главное — вернуться. Но собака не трогается с места, поскуливая и отказываясь уходить. Она слишком большая, чтобы я могла дотащить ее до самого дома. Я пытаюсь, но из-за ее тяжести шатаюсь и теряю равновесие. Падаю вперед на четвереньки — туда, где передо мной, между собачьими лапами, в снегу что-то сверкает. Это не кролик и не белка — что-то слишком маленькое.
Длинное, тонкое и острое. Сердце колотится в груди, пальцы дрожат, перед глазами опять пляшут черные точки. Мне дурно. Стою на четвереньках. Меня рвет. Грудь содрогается от спазма, но, кроме сухого кашля, наружу ничего не выходит. Я еще не ела — только сделала несколько глотков кофе, так что желудок пуст.
Одна из собак толкает меня носом. Цепляюсь за нее, чтобы сохранить равновесие. Теперь я отчетливо вижу, что между собачьими лапами лежит нож. Пропавший обвалочный нож. Собак заинтересовала кровь на нем. Лезвие длиной дюймов шесть — точно таким же убили Морган Бейнс.
Рядом с ножом — разрытая собаками яма.
Нож был спрятан у нас во дворе. Все это время собаки выкапывали его из-под земли.
Быстро оглядываюсь на дом. Хотя на самом деле мне ничего не видно, кроме размытых очертаний, я живо представляю, как Отто стоит у кухонного окна и наблюдает за мной. Возвращаться нельзя.
Оставляю на месте собак и нож, не дотрагиваясь до него. Прихрамывая, плетусь через двор. Ноги покалывает от холода, они теряют чувствительность. Двигаться тяжело. Я неуклюже обхожу дом сбоку, спотыкаясь. Падаю в сугробы, но заставляю себя вставать. До подножия нашего холма четверть мили. Там город и центр общественной безопасности, в котором я найду офицера Берга.
Уилл велел подождать. Но ждать больше нельзя. Неизвестно, когда муж вернется и что может случиться со мной к тому времени.
Улица пустынная, мрачная, вся белая. Здесь никого кроме меня. Ковыляю вниз по склону, из носа течет. Утираюсь рукавом. На мне ни куртки, ни шапки, ни перчаток — только пижама, которая не греет и не защищает от холода. Зубы стучат. С трудом держу глаза открытыми, несмотря на порывы ветра. Снег летит сразу со всех сторон, взметаясь в воздухе вихрями, как торнадо. Пальцы замерзли, покрылись пятнами и покраснели. Лицо теряет чувствительность.
Вдалеке на дороге раздается скрежет лопаты, и у меня появляется проблеск надежды.
Здесь, на острове, кроме Отто и меня, есть кто-то еще. Продолжаю идти, потому что другого выхода у меня нет.
Мышка
Среди ночи Мышка услышала хорошо знакомый шум — скрип лестницы. Хотя она не должна была скрипеть, потому что Мышка уже лежала в кровати. Она знала, что на втором этаже старого дома только ее комната. Значит, ночью никому, кроме нее, незачем идти наверх.
И все же кто-то поднимался по лестнице. Фальшивая Мама. Ступеньки скрипели, предупреждая Мышку, советуя бежать. Прятаться.
Но Мышка не успела ни убежать, ни спрятаться, потому что все случилось слишком быстро, а девочка была сонная. Едва она успела открыть глаза, как дверь комнаты распахнулась. На пороге стояла Фальшивая Мама, освещенная светом из коридора.
Берта, сидящая в клетке на полу, пронзительно взвизгнула, в поисках укрытия бросилась в свой полупрозрачный домик-купол и замерла неподвижно, как статуя, ошибочно решив, что никто не увидит ее сквозь матовый пластик, если она не будет шевелиться.
Мышка в кровати тоже замерла. Но Фальшивая Мама увидела и ее, и Берту.
Она щелкнула выключателем. Привыкшие к темноте глаза девочки округлились от ударившего по ним яркого света. Мышка ненадолго ослепла, хотя по-прежнему все слышала. Фальшивая Мама заговорила таким спокойным тоном, что Мышка испугалась еще сильнее. Женщина вошла нарочито медленно, и это было гораздо хуже, чем если б она ворвалась внутрь, наорала на Мышку и ушла. Потому что тогда на этом все закончилось бы.
— Я же говорила тебе убирать за собой, а, Мышка? — спросила Фальшивая Мама, подходя к кровати мимо клетки с Бертой. Ухватилась за край одеяла и сдернула его. Девочка осталась лежать в пижаме с единорогами (которую надела совершенно самостоятельно, а не потому, что ей так велели). Рядом с ней лежал Мистер Медведь. — Ты считаешь, что не надо смывать за собой в туалете или вытирать мочу с сиденья унитаза, которым