Я беру полотенце и спускаюсь в ванную. Включив свет, я вижу нечто настолько шокирующее, что по коже пробегают мурашки, — мое отражение в огромном зеркале. Вот она я: выгляжу на все свои тридцать девять, а то и старше. Одутловатое лицо бороздят морщины, на голове лохматый пучок седеющих волос. Включая воду, я делаю мысленную пометку, что как только вернусь в Лондон, надо записаться к Антону на мелирование.
Вода обжигает кожу; умывая лицо, я посмеиваюсь, что меня до сих пор беспокоит внешний вид. Что такое пара седых волос по сравнению с ужасами последних нескольких недель? Моя жизнь рухнула, а все мысли только о стрижке и укладке.
Однако затем я вспоминаю Бриджет Хеннесси, мою подругу, наставницу и одного из самых бесстрашных журналистов, которых я когда-либо встречала. Когда мы познакомились, она только-только вернулась из поездки в Косово, где пережила инсценировку смертной казни группировкой боевиков. Десять дней ее держали в заложниках с мешком на голове, а из соседней комнаты доносились выстрелы. Террористы сказали ей, что убили ее водителя и фоторепортера и она следующая. Многие сошли бы с ума от такой психологической пытки, но она выдержала и дождалась освобождения. Помню, после всего этого она сидела в редакции и спокойно печатала свою историю, стуча по клавиатуре ухоженными ноготками с идеальным маникюром. Рядом сидела я, с неопрятными волосами и обкусанными ногтями, и удивлялась, как после всего произошедшего она все еще может думать о ногтях.
— В этом вся суть, моя дорогая Кейт, — сказала она потом, когда я ее об этом спросила. — Жизнь продолжается, иначе эти ублюдки победили.
Я выхожу из душа и закутываюсь в огромное белое полотенце. Тело обволакивает теплом; закрыв глаза, представляю, что нахожусь в нашем любимом отеле в Венеции и в спальне меня ждет Крис. Идя по коридору, я ощущаю тепло его грубых ладоней, его пальцы внутри, вкус глинтвейна на губах. Но в комнате пусто и холодно, и чувство быстро улетучивается; я проскальзываю под синтетическое одеяло и закрываю глаза.
Несколько мгновений спустя я стою посреди магазина. Все вокруг в пыли: она витает в воздухе, забиваясь во все щели, словно ядовитый газ. Продвигаясь дальше, не могу ничего разглядеть из-за плотной завесы пыли. Во рту пересохло от страха, но останавливаться нельзя.
Когда-то здесь было полно покупателей, кипела жизнь. На полках красовались кипы туристических буклетов и контрабандные сигареты, а между рядами бегал мальчонка и рассказывал всем свои истории, однако сейчас здесь лишь руины и тишина.
Земля тут другая, скользкая и влажная; взглянув под ноги, я вижу, что мои ботинки все в темно-красных пятнах. Я больше не перешагиваю через булыжники, а продираюсь сквозь вязкую, липкую кровь.
Слышу щелчок камеры; вспышка освещает помещение. От неожиданности я оступаюсь и падаю прямо лицом в кровь. Подняв голову, вижу кучу камней, крошечный лучик света в океане крови; я ползу к ней, заранее зная, что меня там ждет. Я слышу, как там, внизу, бьется его сердце, и начинаю рыть. Как крот, откидываю булыжники, ногти врезаются в землю. На камнях алеют кровавые пятна, я осознаю, что расцарапала руки до крови, но не чувствую боли. Вот он — лежит на спине, глаза распахнуты, руки подняты к небу — малыш, зовущий маму.
Пытаясь не смотреть на его лицо, наклоняюсь, чтобы его поднять. Вдруг позади меня срабатывает вспышка и освещает лицо мальчика резким белым светом. Хватит, кричу я мужчине с фотоаппаратом, это нельзя фотографировать; голос эхом разлетается по разрушенному зданию, земля сотрясается. Мальчик умоляюще смотрит на меня; я пытаюсь взять его за руку, но она ускользает. Он превращается в пыль и возвращается к земле. Но в последний момент я слышу крик.
— Помоги мне!
Это последнее, что я слышу, перед тем как проснуться.
Я лежу, скрючившись, на полу, вцепившись ногтями в ковер, и хотя знаю, что все позади, что это всего лишь очередной кошмар, во рту до сих пор ощущается привкус пыли. С трудом поднявшись, замечаю, что комната залита холодным голубоватым светом. Я так устала, что даже забыла задернуть занавески.
Подхожу к окну. Небо ясное и чистое. Совсем не похоже на привычное лондонское небо, затянутое смогом. Глядя на луну и мерцающие приморские звезды, я думаю о Сирии. Там всегда темнело очень быстро. Быстро, как опускается гильотина, говорил Крис. Я сбита с толку. Словно все это — Сирия, Лондон, Крис — произошло с кем-то другим, а вся моя жизнь сомкнулась вокруг этого городка на берегу моря. Нет больше бесстрашного журналиста, осталась лишь напуганная девчонка, прячущаяся за занавеской, не в силах закрыть глаза в ожидании кошмаров.
Полицейский участок Херн Бэй
10 часов под арестом
— Давайте вернемся чуточку назад, — говорит доктор Шоу, — к тому моменту, когда вы приехали в Херн Бэй. — Она бросает взгляд на лежащий перед ней листок бумаги. — Давненько вы тут не были. Что вас сюда привело?
Я сижу и наблюдаю, как Шоу скрещивает и выпрямляет ноги, потягивает чай из одноразового стаканчика, вытирает рот и ставит стаканчик на пол. Тишину нарушает только мерное тиканье огромных овальных настенных часов, висящих у нее за головой; одна из нас обдумывает вопрос, другая — ждет ответа. Ответа, который ей уже известен.
Через пару месяцев мне стукнет сорок, и, сидя в этой тесной, освещенной люминесцентными лампами комнате, я вижу торт с начинкой из масляного крема, покрытый лимонной глазурью. Вижу, как мама носится по крошечной кухне, разбивая яйца в миску размером больше ее головы. Мне четыре года, я балансирую на краешке кухонного стола и не отвожу от нее глаз. «Хочу торт цвета солнца», — заявляю я. И мама исполняет мое желание: после всего, что мы с ней натерпелись, она не в силах меня огорчить. Раз мне хочется солнечный торт, она из кожи вон вылезет, но его мне достанет.
Я слышу, как Шоу покашливает, и поднимаю голову; мамино лицо растворяется в деревянной стене.
— Захотелось подышать морским воздухом, — отвечаю я.
Шоу наклоняется вперед и достает из сумки картонную папку.
— Мы пообщались с Полом Шевереллом, — начинает она, вытаскивая из папки лист бумаги. — Он ведь ваш зять?
Я киваю. У меня сдавливает грудь. Что Пол им наговорил?
— Он сказал, что вы вернулись, потому что в семье случилась беда, — говорит она, читая свои записи. — Ваша мать?
— Да.
Уставившись на стену за головой Шоу, я отчаянно пытаюсь выкинуть из головы мысли о маминой могиле, но тщетно.
— Вы с матерью были близки?
Я перевожу взгляд на Шоу и говорю себе, что чем быстрее отвечу на ее вопросы, тем быстрее отсюда выберусь. Надо притвориться, что я на работе, что сижу не в полицейской камере, а в переговорной, и мы обсуждаем кого-то другого — какую-то абстрактную маму, которая не печет торты, не называет дочку «душечкой» и не плачет над стихами Элизабет Барретт Браунинг. Надо представить, что мы говорим не о моей маме, а о какой-то другой женщине, и тогда я смогу это выдержать.
— Да, мы были близки, — отвечаю я с улыбкой. Улыбайся своим противникам. Вотрись в доверие.
— Вы часто ее навещали?
— Не так часто, как хотелось бы.
— Почему?
— Ну, из-за работы я редко остаюсь в Великобритании больше чем на пару дней, но даже когда я здесь, дел невпроворот.
Знаю, как неубедительно звучит мое объяснение, но не могу же я сказать Шоу, что у меня не хватало сил заставить себя приехать; что мне было невыносимо видеть мою любимую мамочку в доме престарелых.
— Она ведь страдала старческим слабоумием?
— Да.
Я стараюсь думать о какой-то абстрактной женщине, чьей-то гипотетической матери, но этот образ дает трещину, и я вижу, как мама склонилась над кучей разложенных на кухонном столе бумажек в попытке найти ту, на которой записан номер телефона тети. Эти бумажки заменили ей память, стали спасательным кругом, но рано или поздно она их теряла и приходила в еще большее замешательство. Дошло до того, что я прислала ей диктофон; помню, как она сидела на диване в полном недоумении, не в силах разобраться с кнопками. Она никак не могла взять в толк, что делать с этой штуковиной.
— Как долго она находилась в доме престарелых?
— Недолго, — отвечаю я. — Всего пару месяцев.
— Значит, ей быстро стало хуже.
— Да, — говорю я. — Но Пол сказал, что она не мучилась — умерла во сне.
— От сердечного приступа, так?
— По крайней мере, мне так сказали, — пожимаю я плечами. Мне хочется сменить тему.
— Ваш зять сказал, что вы не смогли приехать на похороны.
Голос Шоу, холодный и бесстрастный, пронзает меня насквозь, только усиливая страдания и чувство вины.
— Все верно.
— Почему так вышло?
Ее слова словно пули, и требуется все мое самообладание, чтобы не вскочить и не атаковать в ответ.
— Я же сказала: из-за работы меня неделями не бывает дома. Я была в Сирии.
— И не могли вернуться?
— Нет. Я хотела, но… не получилось.
— И в итоге пропустили похороны матери. Несладко вам пришлось, а?
— Да, несладко.
Я пытаюсь не думать о том дне: о мужчинах, о крови и о зовущем на помощь ребенке — и вместо этого вспоминаю поездку в Великобританию. Сидя в аэропорту в ожидании самолета, я ощутила, как что-то внутри меня треснуло; даже показалось, что я почувствовала щелчок где-то в районе груди. Я вздрогнула от боли, физической боли, похожей на ту, что возникает, когда натягиваешь до предела канцелярскую резинку, а затем отпускаешь, и она ударяет по руке. К горечи утраты примешивалось жгучее чувство вины — осознание, что я сама отчасти виновата в несчастьях, от которых так старалась убежать. Я совершила нечто ужасное, за что никогда не смогу себя простить.
Но Шоу я говорить об этом не собираюсь, ее это не касается.
— Наверное, странно вернуться в Херн Бэй после стольких лет?
Голос Шоу резко возвращает меня в реальность.
— Да.
— Насколько мне известно, вы остановились в родительском доме, — продолжает она.