Я киваю и непроизвольно дотрагиваюсь до руки. Кровь уже запеклась, осталась лишь саднящая боль. Закрыв глаза, я мечтаю о таблетке обезболивающего и о большом бокале «Шабли», но ни того, ни другого явно не предвидится. Заметив мое движение, Шоу хмурится при виде резаных ран, зигзагами расчерчивающих руку.
— Выглядит не очень, — сетует она.
— Ерунда, — говорю я и прижимаю руку к груди.
— Что произошло?
— Я же сказала — ерунда.
Несколько мгновений она смотрит на меня и, видимо, решает не настаивать.
— А ваш отец — он еще жив?
Ответ на этот вопрос она тоже знает.
— Нет, — отвечаю я. — Слава богу, нет.
— Почему слава Богу?
— Потому что он был жестокий алкаш, — говорю я. — Я ненавидела его, а он ненавидел меня.
— За что вы его ненавидели?
— За то, что он обращался с мамой, как с боксерской грушей. — Я останавливаюсь. Снова сказала слишком много. — Послушайте, спасибо, конечно, за психологическую консультацию, но при чем здесь это? Я знаю, как это делается, доктор Шоу. Я допросами на жизнь зарабатываю. Но проблема не во мне, а в ней.
— Кейт, просто постарайтесь честно отвечать на вопросы, — говорит она, скрестив руки на груди. — Это поможет нам разобраться, как вы здесь оказались. Понимаете?
Я неохотно киваю.
— Можем сделать перерыв в любой момент, — мягко говорит она, словно обращаясь к непослушному ребенку. — Только скажите.
— Нет, — резко отвечаю я. — Все нормально. Давайте продолжим.
— Хорошо, — соглашается она, ерзая на стуле.
Она немного сбита с толку, и меня это радует. В эти несколько мгновений я владею ситуацией.
— Вы говорите, ваш отец был жестоким и вас ненавидел. За что?
— Понятия не имею, — отвечаю я. — Может, за то, что я напоминала ему маму, которую он тоже ненавидел. Мои родители потеряли ребенка, моего младшего братика, и это их сломило. Мама, чтобы как-то справиться с горем, с меня пылинки сдувала, а отец обозлился на весь мир. Он винил маму в смерти брата. Пристрастился к бутылке, а пьяному ему под руку лучше было не попадаться.
— Почему он винил вашу маму в смерти ребенка?
— Без понятия. Наверное, ему так было легче.
— Что случилось с вашим братом?
— Несчастный случай, — коротко отвечаю я. Я годами тренировалась отвечать на этот вопрос, задаваемый из лучших побуждений. — Он утонул.
— И ваша мать была рядом?
Я слышу крики. Из коридора? Не уверена. Смотрю на Шоу, но она ничего не слышала. Сердце колотится с бешеной скоростью; я пытаюсь вспомнить, что мне велели делать в таких случаях. Дышать. Нужно сосредоточиться на дыхании. Закрыв глаза, я медленно выдыхаю, а сама знаю, что Шоу ждет ответа.
— Кейт?
Я открываю глаза и глубоко вдыхаю липкий воздух.
— Прошу прощения, — выдыхаю я. — Я не хочу об этом говорить. Дело было давно, и к нашему сегодняшнему разговору оно не имеет никакого отношения.
— Ладно, — соглашается Шоу. — А на вашу сестру — жену Пола, Салли, — отец тоже руку поднимал?
Я качаю головой.
— Нет.
— Почему же?
— А я откуда знаю?
— Вы с сестрой близки?
— Не особо.
— Почему?
— Да не знаю я, почему. Сестры вообще бывают близки? Вот вы близки со своей сестрой?
— Я единственный ребенок, — говорит Шоу.
— Повезло, — язвительно заявляю я.
— Речь сейчас о вашей сестре, Кейт.
— Ладно, ладно! — кричу я, мотая головой. — Почему мы не близки? Понятия не имею. Наверное, мы просто слишком разные.
Шоу кивает и что-то строчит. Глядя на нее, я вспоминаю нашу последнюю встречу с Салли: лицо искривлено, и она на меня орет. Столько лет от тебя ни слуху ни духу, а теперь ты вдруг появляешься и указываешь мне, что делать? Мы уже не дети, Кейт. Я сама решу, как мне жить.
— В каком смысле? — продолжает Шоу. — В каком смысле — разные?
— Во всех смыслах.
Я думаю о сообщении, которое пришло мне, когда я сидела, скорчившись в подвале в Сирии: Мама умерла. Решила, что надо тебе сказать.
Одна строчка. Все, что Салли пожелала мне сообщить. Одна короткая строчка о том, что мама, которую я любила больше всех на свете, умерла.
Тварь.
— Что-что, Кейт?
Я поднимаю взгляд на Шоу, а в голове вертится то сообщение. Я сказала это вслух?
— Понимаете, доктор Шоу, моя сестра — далеко не самый приятный человек, — говорю я. — Мы не ладим. Может, хватит об этом?
Понедельник, 13 апреля 2015 года
Пол стоит на пороге и широко улыбается. В руках у него бумажный пакет.
— Рыба с картошкой фри, — говорит он, — Лучшая в Херн Бэй. Ты явно по ней соскучилась.
Ни капельки, однако ведя его по коридору, я чувствую странное воодушевление. Впервые за долгие годы я проснулась со светлой головой. Никаких голосов. Пока.
— Я тут выбил себе долгий обеденный перерыв и забежал в «Телливерс». Уверен, ты просто мечтаешь о настоящей еде после… Напомни, где ты была?
— В Алеппо, — говорю я. — Это в Сирии, — добавляю, заметив его отсутствующий взгляд.
— Ага, ну как бы там ни было, такой вкуснотищи у них точно нет, — отвечает он и ставит пакет на стол.
«Там идет война, черт возьми», — думаю я про себя, стоя в кухонном проеме и наблюдая, как Пол накрывает на стол. Разве не ясно, что там вообще есть нечего, и люди умирают от голода? И проклятая рыба с картошкой фри — это последнее, о чем я думала в Алеппо.
— Знаешь, Пол, я не голодна, — заявляю я. — Только что позавтракала.
— Да ладно тебе, — уговаривает он, показывая на деревянный стул напротив. — Поешь еще — тебе не помешает. Одна кожа да кости.
Он просто пытается быть милым, говорю я себе, неохотно садясь за стол.
— Ну вот, другое дело, — говорит он и накладывает мне в тарелку гору жирной картошки. — Налетай.
Я кладу ломтик картошки в рот и медленно жую. На удивление вкусно.
— Я связался с маминым юристом из Кентербери, и она записала нас на среду на час дня, чтобы подписать бумаги, — говорит Пол. — Много времени, думаю, не займет. Только не забудь захватить удостоверение личности. У тебя ведь есть паспорт?
Я не могу поверить своим ушам.
— Пол, неужели ты думаешь, что я могла бы работать без паспорта?
— Ой, извини, — смеется он. — Конечно, есть. Прости, все мысли о работе.
Он открывает кухонный шкаф и достает пыльную бутылку солодового уксуса.
— Хочешь?
Я качаю головой и наблюдаю, как он макает картофель фри в жгучую коричневую жидкость.
— А Салли придет? — спрашиваю я.
— Нет, — говорит он, опустив вилку. Его лицо мрачнеет.
— Что такое?
— Да ничего, Салли есть Салли. Ей снова хуже.
— Имеешь в виду — снова начала пить?
— Да, пару раз сорвалась, — говорит он, растерянно сминая пальцами кусочек картофеля.
— Вы не пробовали обратиться в Общество анонимных алкоголиков?
Он мотает головой:
— Она и слышать об этом не хочет. Считает, что у нее все нормально. Поговори с ней. Может, хоть ты ее вразумишь. Меня она не слушает.
— Да брось, Пол, во время нашей последней встречи она прямым текстом заявила, что не желает меня больше видеть. И выставила за дверь.
— Да, но это было давно; к тому же сама знаешь, как она переживает из-за Ханны. Она решила, что ты винишь ее в произошедшем.
— Я пыталась ее образумить, — говорю я, отодвинув тарелку. — Мне плевать, обиделась она или нет; она должна была узнать правду. Если бы она бросила пить, Ханна до сих пор была бы здесь — вот и все.
— Знаю, — говорит Пол. — Хорошо хоть с Ханной все нормально. Спасибо, кстати, что помогла ее найти. Мы наконец вздохнули спокойно.
— Она моя племянница, — отвечаю я. — Я хотела убедиться, что она в безопасности, чего не скажешь о Салли.
— Слушай, я знаю, что ты на нее злишься, — говорит Пол. — Но Салли правда становится хуже. Неужели так сложно забыть о вашей глупой кровной вражде и помочь ей?
— Прости, Пол, но мне кажется странным, когда мать так легко сдается, — говорю я, сваливая недоеденную рыбу с картошкой в мусорное ведро. — Такое чувство, что ей вообще все равно.
— Перестань, Кейт, это несправедливо, — говорит он, вытирая губы бумажной салфеткой. — Как ей может быть все равно? Уход Ханны ее подкосил. Она стала больше пить, потеряла работу. Стала как в воду опущенная. Глубоко внутри она знает, что Ханна сбежала из-за нее — из-за пьянства и ругани, — и эта мысль разъедает ее изнутри.
Склонившись над мусорным ведром, я вижу испуганное лицо сестры в родильной палате много лет назад. Ей было всего четырнадцать, когда родилась Ханна; она сама еще была ребенком. Я помню, как сидела на краешке ее кровати; в маленькой пластмассовой люльке посапывал младенец, когда Салли посмотрела на меня и спросила: «И что мне теперь с ней делать, Кейт?»
— На самом деле они любили друг друга, — говорил Пол, прерывая мои мысли. — Видела бы ты ее в наше первое Рождество без Ханны: она была сама не своя. Но откуда тебе это знать — тебя ведь никогда не было рядом.
Он берет свою тарелку и кладет в раковину.
— Она твоя сестра, Кейт. Она нуждалась в тебе. И сейчас нуждается.
— Я пыталась, — говорю я, наблюдая, как он носится по кухне, словно огромный, сбитый с толку птенец. — Но она меня не слушает.
— Нет, ты общалась с ней как журналист, — говорит он, — наводила справки, кому-то звонила. Что тоже здорово, ведь ты помогла нам найти Ханну. Но Салли не нужен журналист — ей нужна сестра. Ты нужна ей, Кейт.
— Хорошо, Пол, но давай не все сразу, — соглашаюсь я, открывая заднюю дверь. Дом провонял прокисшим уксусом, и мне нечем дышать. — Давай разберемся с мамиными бумагами, а потом я об этом подумаю, но ничего не обещаю.
— Спасибо, Кейт. Мы с Салли будем очень рады, если ты закопаешь топор войны, — говорит Пол и хватает куртку со столешницы. — Ладно, мне пора на работу. Я тут подумал: ты ведь еще не была на могиле матери. Если хочешь, могу тебя завтра отвезти во время обеденного перерыва.