— Ирак всегда будет вашим домом, — говорю я. — Он часть вас. Как Херн Бэй — часть меня, хоть я и не живу здесь уже много лет.
Она кивает.
— Иногда Фаллуджа мне снится, — говорит она. — Какой она была в моей юности; я просыпаюсь в надежде туда вернуться, но знаю, что теперь все по-другому.
Я уже собираюсь рассказать ей о моей недавней статье об этом городе, когда вдруг раздается оглушительный грохот.
— Что это за звук?
Я смотрю на женщину. Улыбка на ее лице поблекла, руки дрожат.
— Мне пора, — выпаливает она.
— Все в порядке? Может, вам помочь?
— Нет, спасибо, все хорошо, — дрожащим голосом отвечает она. — Мне пора.
Она натягивает платок так, что он почти скрывает ее лицо, и трусцой бежит к дому. Несколько мгновений я смотрю на место, где она только что стояла, и думаю, что заставило ее так себя повести. Уже собираясь возвращаться, я вижу, как мама читает, сидя в потертом кресле, когда в замке поворачивается ключ, входит отец, и счастье на ее лице сменяется ужасом; я думаю о молодой женщине из соседнего дома, о страхе в ее глазах, и по телу пробегают мурашки.
Полицейский участок Херн Бэй
13 часов под арестом
— Как долго вы принимаете снотворное, Кейт?
Я стою у крошечного квадратного окна и кончиком пальца рисую на стекле круги. За спиной я слышу дыхание Шоу. Ей не нравится, что я встала со стула, вырвалась из-под ее взгляда.
— Вид тут у вас так себе, — замечаю я, глядя на узкую полоску парковки. — Весь этот серый асфальт — выглядит угнетающе.
— Кейт, отвечайте, пожалуйста, на вопрос.
Хотя ее голос звучит все так же спокойно, я чувствую, что она начинает терять терпение.
— Извините, — говорю я, поворачиваясь. — Можете повторить вопрос?
— Я спросила, как долго вы принимаете снотворное.
— Пятнадцать лет, — отвечаю я, слишком вымотанная, чтобы лгать.
Глаза Шоу самую малость расширяются. Я научилась подмечать такие мелочи.
— Приличный срок.
— Послушайте, доктор Шоу, — медленно говорю я, словно обращаясь к маленькому ребенку. — Вы когда-нибудь пробовали заснуть во время минометного обстрела?
Она мотает головой и что-то записывает в блокнот. Я улыбаюсь, представляя, как, написанные ее аккуратным почерком, на странице кружатся слова: снотворное, минометные обстрелы… диагноз.
— И дело не только в бомбежках, — продолжаю я. — Тут и смена часовых поясов, и сжатые сроки. Бывает, я не сплю по сорок восемь часов, а когда пытаюсь, наконец, уснуть, мозг просто не может остановиться. Мы все принимаем снотворное, доктор Шоу. Это такая же часть работы, как бронежилет или хороший переводчик. Это нормально.
— А как же другие лекарства?
Она кладет ручку на стол и смотрит на меня в упор. Я отворачиваюсь к окошку и наблюдаю, как грузный полицейский пытается залезть в машину.
— Я не принимаю никаких других лекарств.
Она прочищает горло.
— Разве вам не прописывали ничего от галлюцинаций? Например, нейролептики?
Повернувшись, я вижу в ее руках фирменный бланк.
— Что это? — в ужасе спрашиваю я.
— Нейролептики? — спрашивает она, поднимая голову. — Это такие препараты, которые назначают при различных заболеваниях. В основном при шизофрении, но также при биполярном расстройстве, депрессии…
— Я знаю, что такое нейролептики, — говорю я, возвращаясь на стул. — Что это за бумага у вас в руке? Откуда вы ее взяли?
Шоу прячет документ обратно в синий файл и скрещивает руки на груди.
— Кейт. Спрашиваю еще раз, — настойчиво говорит она. — Вы принимаете какие-нибудь лекарства, кроме снотворного?
Я смотрю на нее, пытаюсь расшифровать выражение ее лица. Хочет ли она, как и я, чтобы все это быстрее закончилось? Хочет ли прийти домой вовремя, попить чаю с мужем и детьми, расслабиться и посмотреть телик? Конечно, хочет. Я решаю говорить начистоту. Я готова на все, лишь бы скорее вырваться отсюда.
— Мне выписали кое-какие лекарства несколько месяцев назад, — говорю я. — Но, похоже, вам это и так известно.
— Ясно, — отвечает Шоу. — И вы до сих пор их принимаете?
— Да, — лгу я.
— Помогает?
Я вздрагиваю, вспоминая падение, привкус крови во рту и ощущение, что мозг вот-вот взорвется. Вижу изможденное лицо врача «неотложки», который протянул мне пачку таблеток, словно это леденцы, и восстанавливаю в памяти странное чувство невесомости, накрывшее меня, когда я лежала в кровати и ждала, пока таблетки подействуют. Побочные действия тех лекарств были хуже любых галлюцинаций, любых кошмаров. Я потеряла способность ясно мыслить, с трудом могла составить предложение, не говоря уже о том, чтобы написать отчет или провести интервью. За какие-то пару недель я превратилась чуть ли не в овощ. Мне хотелось только спать, есть и ни о чем не думать. В итоге я смыла оставшиеся таблетки в унитаз. Голоса вернулись на следующий же день, но после нескольких недель тишины я была им даже рада.
— О да, помогает, — говорю я Шоу.
— А галлюцинации? Когда вы начали принимать таблетки, они прошли?
— Да, — отвечаю я. — Полностью. Хотя таблетки я принимала в первую очередь для борьбы с тревожностью.
В этот самый момент, словно издеваясь, старуха решает заорать, и я резко дергаюсь на стуле. И тишина. Заметила ли Шоу? Она смотрит на меня с отсутствующим выражением лица и задает следующий вопрос:
— Можете ли вы сказать, что ваша работа усиливает тревожность?
— Безусловно, — отвечаю я. — Я же не робот. Если бы все происходящее оставляло меня безучастной, я не могла бы как следует делать свою работу. Покажи, что у тебя есть чувства, что ты человек…
Шоу кивает. Я смотрю ей в глаза в попытках прочесть ее выражение лица, но безуспешно.
— Так, — продолжает она, снова заглядывая в свои записи. — Сколько раз вы ездили в Сирию и обратно за последние два года?
— О боже, не знаю, — отвечаю я. — Раз восемь-девять.
— Восемь-девять, — повторяет она. — И каждый раз видели нечто ужасающее, так?
— Да, — отвечаю я. — Но то же самое видели все остальные журналисты, гуманитарные работники и местные жители. Мой опыт не уникален.
— Нет, но он довольно экстремален, — говорит она. — Настолько частое посещение горячих точек явно отрицательно сказывается на психическом здоровье. Если бы я так работала, точно бы не выдержала.
— Может, я более стойкая, — бурчу я. Ее тон начинает меня раздражать.
— Ваши поездки, — продолжает она, не обращая внимания на мой комментарий, — сколько примерно они длились?
— По-разному, — отвечаю я. — В зависимости от задания.
— Ну, например, последняя поездка в Алеппо. Как долго вы там находились?
— Три недели.
— Вы проживали с семьей?
Я киваю.
— Три недели в одном месте, — говорит Шоу. — В экстремальных условиях. Достаточно, чтобы сблизиться с людьми, которые вас приютили. Согласны?
Теперь я понимаю, к чему она клонит; я не могу об этом думать.
Я мотаю головой:
— В вашем последнем репортаже вы рассказываете о маленьком мальчике, — говорит Шоу. — То, что с ним произошло в Алеппо, сильно на вас повлияло, не так ли, Кейт?
Мое тело деревенеет. Почему она решила спросить именно об этом? Почему нельзя вернуться к порезам? О них говорить было бы куда проще. Я смотрю на дверь и вижу с другой стороны тень полицейского. У меня нет выбора, я в ловушке.
— Кейт. Можете, пожалуйста, о нем рассказать? Его ведь звали Нидаль?
Она наклоняется вперед, и я улавливаю запах ее духов, приторных и дешевых, как все в этом городишке. Запах застревает в горле, и я не могу сделать вдох.
— Извините, — говорю я, поднимаясь со стула. — Это зашло слишком далеко. У меня голова раскалывается, мне надо домой.
— Кейт, я сказала вам в самом начале разговора, что вы задержаны в соответствии со статьей 136 Закона о психическом здоровье. Мы можем держать вас здесь в течение семидесяти двух часов, пока не будет принято решение о вашем психическом состоянии.
— Я не могу просидеть здесь три дня. — Я пытаюсь говорить спокойно, но перехожу на крик.
Шоу сидит совершенно неподвижно; я встаю и начинаю расхаживать по крохотной комнате. Глядя на ее безучастное лицо, мне хочется влепить ей пощечину, вправить мозги. Вздрогнув, я вспоминаю, что отец говорил то же самое, когда набрасывался на маму с кулаками. Я делаю глубокий вдох и сажусь. Сейчас не время злиться. Надо взять себя в руки.
— Кейт, хотите сделать перерыв или продолжим?
— Продолжим, — говорю я. — Но о Сирии мне сказать нечего. Совсем.
Понедельник, 13 апреля 2015 года
В девять тридцать я падаю на кровать, убаюканная таблетками и двухчасовым документальным фильмом про Маргарет Тэтчер. Голос Железной Леди — последнее, что я слышу, прежде чем провалиться в сон, спрятав подбородок под одеяло и свернувшись в позе эмбриона, словно некое древнее окаменелое создание.
— Туда, где раздор, позвольте привнести гармонию. Туда, где заблуждение, позвольте привнести истину. Туда, где сомнение, позвольте привнести веру. И туда, где отчаяние, позвольте привнести надежду.
Кровать пахнет 1979 годом. Годом, когда родилась Салли. Годом, когда мне выделили «взрослую кровать». Это дерево, синее бархатное изголовье и пружины матраса хранят память о моем горьком детстве; закрыв глаза, я следую за запахом и проваливаюсь в кроличью нору. Мне снова четыре; я сижу на диване рядом с мамой и младенцем, а отец двигает кресло поближе к телевизору, чтобы слышать каждое слово из речи премьер-министра. Я что-то говорю, но он на меня шикает. «Заткнись, зараза. Я пытаюсь услышать, что она говорит». Голодная Салли начинает орать, и крики перекрывают голос Тэтчер. Мама подскакивает, чтобы ее успокоить, но уже слишком поздно: он не расслышал несколько слов, и кто-то за это заплатит. «Что за тупая баба! — орет он, набрасываясь на маму с кулаками. — Валяется на диване вместо того, чтобы за ребенком следить. Тебе нельзя заводить детей».